КритикаПублицистикаРецензии

Эссе о романе Любови Фёдоровой «Дело о мастере добрых дел»

8 апреля, 2026

Литературно-критическое эссе
о романе Любови Фёдоровой
«Дело о мастере добрых дел»

Роман Любови Фёдоровой «Дело о мастере добрых дел» колоссален – по объёму, эпичности, насыщенности образами, мыслями, чувствами, действиями, противоречиями. Писать о нём подробную рецензию, литературно-критическое эссе – всё равно как плавать без страховки в Саргассовом море: увлечёт и не отпустит, оплетёт и засосёт в свои глубины.

Но представьте, что перед вами не роман, который вы должны «осилить». А сериал, который стоит посмотреть, впитать и пропустить через себя. Такой, как «Доктор Хаус». В обоих сериалах в главной роли – врач с глубокой личной травмой (физической, психологической, духовной), способный превращать боль в мудрость, жертвовать собою ради помощи другим и с головою погружаться в процесс исцеления, вращая целый мир вокруг себя. Оба одиноки, один гениальный диагност (Грегори Хаус у Дэвида Шора), другой – гениальный хирург (Илан у Любови Фёдоровой), оба прихрамывают на левую ногу, первый от боли принимает викодин, второй вступает в контакт с лечебным кубом, высокотехнологичной медицинской станцией.

А ключевое различие между ними в том, что доктор Хаус – неисправимый мизантроп, крепко ушибленный жестоким миром и не нашедший в себе силы принять его как есть; Илан же сознательно выбирает быть добрым в мире ещё более жестоком. Он не «добряк» по натуре, его доброта – не врождённая черта, а сознательный выбор, усилие воли, служение. Он не «делает добро» легко. Он тащит его на себе, как Сизиф тащит в гору камень.

В отличие от доктора Хауса, который одержим желанием проникнуть в таинства болезни, доктору Илану важнее спасти пациента. Об Илане пущен слух, что он дал клятву спасти больше людей, чем погубил его тиран-отец Римерид, Чёрный адмирал. Это неправда, такой клятвы Илан никому не давал, но она определяет его троп служения и искупления. Этот троп рождается не потому, что герой его выбрал, а потому что сам мир выбирает такого героя.

Госпиталь как государство

«Дело о мастере добрых дел» – это медицинский производственный роман в антураже городского фэнтези, с элементами бытового и шпионского детектива, а также стимпанка, технофэнтези и – особенно ближе к финалу – твёрдой, классической научной фантастики. Политическая интрига тоже есть, но она скрывается в напластовании сюжетных линий и в итоге остаётся незначительной. Политические игры вселенского масштаба ворвутся на планету Та-Билан позднее, в следующих книгах цикла «Та-Билан». В этом же романе Фёдоровой интереснее психологические драмы конкретных людей.

Автор относит «Мастера» к детективной ветке цикла. Здесь это верно вдвойне. К собственно детективным загадкам, которым несть числа, добавляются элементы медицинского детектива, где главный подозреваемый и он же пострадавший – сам человеческий организм. Доктор Илан в этом медицинском детективе уподобляется инспектору: он должен распознать болезнь, собрать улики, тщательно их расследовать и в итоге спасти пострадавшего.

Сеттинг мира «Мастера» подробно описан в романе «Путешествии на запад», моё эссе о нём можно прочесть здесь. А основные персонажи перебрались из «Дела о демонах высших сфер», о котором я также писал эссе-рецензию. В том «Деле» Илан совсем ещё юноша, дитя арденнского Болота. Проявив ум, хитрость и силу духа, он отвращает угрозу нашествия пиратов. Губит родного отца, но защищает свой город.

С тех пор прошли пять лет. Илан повзрослел, возмужал и вернулся в Арденну с Ходжера, где отучился на врача-хирурга. Сама Арденна тоже изменилась. Мы больше не увидим Мёртвой пустыни, Грязных пещер и Солончаков. Не полезем в горы Хиракона. Не поплывём к пиратским островам (а я так ждал, надеялся). Мир «Мастера добрых дел» схлопывается до бесплатного госпиталя, который разместился во Дворце-на-Холме. Да, в том самом бывшем царском дворце, где раздавались тяжёлые шаги префекта Мема Имирина, а бархатный голос мятежного адмирала Римерида вещал из темноты, смущая и соблазняя.

Теперь же госпиталь, расположенный во Дворце-на-Холме, превращается в микрокосм государства. Автор последовательно проводит мысль о том, что управление государством и лечение пациента требуют схожих навыков: диагностики, решимости и готовности к риску. Госпиталь – место, где власть (дворец) перепрофилирована в служение (больница). Но тени прошлого (царская семья, Чёрный адмирал) продолжают нависать над больничными палатами.

В госпитале свои законы, своя иерархия, свои больные и целители. Илан лечит тела, но попутно вынужден лечить и общество. Фальшивые рецепты – это признак коррупции. Отравленные конфеты – метод политической борьбы. Или убийство доктора Ирэ – разве это не симптом болезни государства? Она показывает уязвимость госпиталя. Если здесь могут убить своего же коллегу врача, значит, стены не защищают ни от чего. Война не где-то далеко, она уже в палатах. Это подрывает веру в госпиталь-государство как в убежище, что заставляет Илана искать другие опоры – в себе, в медицине, в принятии своей судьбы.

Медицина становится метафорой государственного управления, а исцеление тел – аллегорией попытки исцеления расколотого общества. Инструментами медицины автор сшивает мир Арденны заново.

Госпиталь – зеркало, в котором отражаются все пороки и надежды государства. Больные в палатах – это подданные, требующие исцеления не только от физических недугов, но и от социальной несправедливости. Коридоры больницы подобны артериям власти, где пульс то замирает в политическом бессилии, то учащается в лихорадке заговоров.

Постоянное движение по старым лестницам госпиталя символизирует социальную мобильность, тяжесть подъёма и риски падения. Илан, мастер добрых дел, постоянно поднимается и спускается, но выживает. Чёрный человек, его единокровный брат и тоже врач, но мастер тёмных дел, падает с лестницы и ломает себе шею. Запертые двери кабинета, выбитые двери, ключи от морга – всё это символы доступа к истине и власти. Илан часто оказывается тем, кто открывает или закрывает двери для других.

Повествование построено по принципу «беличьего колеса». Илан постоянно находится в движении: от койки к койке, из операционной в лабораторию и обратно. Эта безостановочная больничная суета задаёт тексту невероятно плотный и нервный ритм. Каждый раз, когда Илан пытается сесть и логически осмыслить детективную линию (пропавшие свинцовые ящики, отравленные конфеты, отрубленная рука доктора Эшты, посланники-шпионы и т.д.), его отрывает от раздумий экстренный пациент. Так читатель вместе с героем чувствует удушающую усталость и напряжение.

Вся атмосфера текста пронизана усталостью Илана. Не физической слабостью, а экзистенциальным изнеможением человека, который видит слишком много боли и смерти, но пропускает всё это через себя и продолжает свой путь.

Язык романа кинематографичен и насыщен. Автор легко переключается между сухой медицинской терминологией, философскими размышлениями героя, чиновничьим канцеляритом и сочным уличным сленгом (особенно в исполнении Гагала и Мыши). Внутренние монологи Илана часто ироничны и горьки – это спасает текст от излишней мелодраматичности.

Время в госпитале течёт иначе, чем за его пределами. Оно измеряется дежурствами и ритмом сердца пациента. Пока в городе гремит оркестр и готовятся к приёму императора, в палате интенсивной терапии идёт борьба за каждый вдох.

Описания природы (снег, шторм, море) даны почти импрессионистски. Контраст между стерильностью операционной и хаосом внешнего мира подчёркивает изоляцию госпиталя как спасительного «ковчега» в потопе безумия.

И чем дальше, тем больше действие замыкается внутри его стен. Внешний мир (сам город, острова, провинция, другие страны) существует лишь как фон или источник угроз. Из самостоятельного персонажа, каким был город в предыдущей книге, Арденна превращается в сцену для драмы нескольких семей. Голос народа, реакция общества на карантин, на войну – все остаётся за кадром. Это сужает эпическое полотно до камерной драмы.

Но Фёдоровой удаётся главное: он заставляет поверить. В то, что госпиталь на холме – это центр мира. В то, что человек со скальпелем может противостоять войне. В то, что доброта – это не слабость, а самая твердая броня. Пусть эта броня тяжёлая, пусть она давит на плечи, но именно она держит человека вертикально, когда вокруг сотрясается мир.

Медицинский реализм

Я вырос в медицинской семье. Мне, если это можно так назвать, посчастливилось изучить мир медицины с разных сторон. Как сыну врача. Как знакомому врачей, многих и разных. Как пациенту – также многих и разных. Как человеку, который два десятка лет ухаживал за больными родителями. И, разумеется, как человеку, который сам по себе плотно интересуется миром медицины, чтобы лучше понимать его, находить пути лечения. Одна из операций, проведённых доктором Иланом, относится к моему случаю, другая – моей мамы. Всё это прошло через меня. Ни один из специальных терминов, которые употребляются в романе, не поставил меня в тупик, не оставил в неведении. «Ты мог бы стать прекрасным врачом». Мне это говорили, и не раз. Да, было бы намного лучше. Наверное, в какой-нибудь иной реальности, альтернативной.

Так что я владею темой, к счастью или к сожалению. И я совершенно потрясён, как она отражена в романе. Мир медицины, мир болезней и лекарств, мир врачей и пациентов – описаны с таким глубоким, профессиональным, но вместе с тем необычайно творческим погружением в материал, что от этого захватывает дух. Ни в одной другой художественной книге за всю жизнь я ничего подобного не видел. Ни у Чехова. Ни у Вересаева. Ни у Булгакова. Ни даже у Камю в «Чуме». Высочайший медицинский реализм – пожалуй, главная черта романа Фёдоровой.

Операции описаны не как магические ритуалы «махнул палочкой – и зажило», а как тяжёлый, грязный, кропотливый и кровавый труд. Шок, переливание крови, риск инфекции, послеоперационные осложнения – всё это подано без прикрас. Запах нашатыря, вид ампутированных конечностей, звук пилы по кости – эти сенсорные детали создают эффект достоверности, который заземляет даже самые фантастические элементы сюжета. Госпиталь пахнет не ладаном, а карболкой и гноем. Это лишает мир романтического флёра, делая его осязаемым и опасным.

Медицинские термины не режут слух, они вплетены в ткань повествования как естественная часть мира. Когда Илан думает о нефрэктомии или анастомозе, это не демонстрация его эрудиции, это способ мышления. Он видит мир через разрезы и швы. А мы видим мир глазами хирурга, для которого тело – это механизм, а жизнь – хрупкий баланс жидкостей и тканей.

Вы спросите – зачем оно такое надо, когда в жизни и без того столько крови, боли, грязи. Это вопрос, на который каждый отвечает себе сам. Значительную часть романа я читал лёжа в больнице. Казалось бы, в больнице лучше отвлекаться на что-нибудь лёгкое, весёлое. А это чтение тяжёлое, оно требует внимания, терпения, сосредоточенности. Но оно невероятным образом мобилизует собственные силы организма. Работа Илана и его коллег, сочувствие их пациентам укрепляли решимость одолевать свои недуги.

И за это также благодарен автору. Она нашла своё – писательское – средство для таких, как я, читателей и пациентов.

Раненый целитель

Раненый целитель – очень сложный архетип. Для автора и для читателя. Он требует особенной самоотдачи. И эмпатии, какой нам не всегда хочется делиться. Прообраз архетипа – кентавр Хирон из древнегреческой мифологии, наполовину человек, наполовину конь, мудрый целитель, учитель героев, который сам страдает от неизлечимой раны.

Илан, по сути, такой же кентавр, персонаж глубоко трагический и одновременно стоический. Его психологический профиль выписан с тщательностью, достойной классического романа воспитания, но с поправкой на то, что герой уже состоялся и теперь проходит через кризис переосмысления. Он возвращается в Арденну не как мессия или завоеватель, а как уставший профессионал, ищущий искупления. Ключевой рефрен, пронизывающий его монологи: «Я не хочу быть царём, я хочу лечить людей». Однако текст неумолимо подводит читателя к мысли, что в условиях Арденны эти две роли неразделимы.

Образ Илана построен на конфликте его идентичностей. Кто он? Доктор, спасающий жизни здесь и сейчас? Следователь-аналитик, «парень из префектуры», способный распутывать сложнейшие дела? Или нежеланный наследник престола, «недогосударь Шаджаракта», несущий ответственность за судьбы тысяч, о которых он даже не знает? Илан не хочет отвечать за тысячи. Он устал. Он хочет спать, есть и лечить. Его героизм – не в желании спасти мир, а в неспособности пройти мимо конкретного страдающего человека.

Илан – это ходячее противоречие. С одной стороны, он воплощение профессионализма: его руки называют «золотыми», ему доверяют сложнейшие операции, он хладнокровен в критических ситуациях. Он и врач, и наставник, и утешитель. С другой стороны, он глубоко травмирован. Он наследник «чёрной крови» Римерида и убийца своего зловещего отца. Двойная психологическая травма становится ключом к пониманию его мотиваций. Его служение медицине – это не просто работа, это епитимья, попытка искупить кровь, пролитую в прошлом.

Дуализм его личности автор подчёркивает через взаимодействие с матерью. В госпитале она – доктор Наджед, строгий главврач, требующая дисциплины. В жизни – госпожа Гедора, царевна, носительница тайн династии, хозяйка Дворца-на-Холме, но пассивная мать, к тому же, неспособная к принятию решений в сложных ситуациях и неуверенная в собственном сыне. Илан вынужден играть перед нею роль то послушного ординатора, то независимого профессионала, то скрытного наследника. Это изматывает его. Долг не позволяет ему отступить.

Но автор избегает пафосных монологов о долге. Вместо этого мы видим Илана, который прячет куб, медицинскую станцию, в уборной, потому что боится его, как боятся заразного инструмента. Этот страх перед собственным даром и перед технологиями, которые он использует, добавляет персонажу глубины. Он в этом смысле инженер, работающий с механизмами, которые до конца не понимает, а цена ошибки – жизнь.

Его отношение к власти парадоксально. Он отвергает трон, считая, что Ардан не выживет под управлением тирана или царя-марионетки. Однако он не может полностью отказаться от своего наследия. Он пугается собственного отражения, видя в нём черты отца. Это классический мотив готического романа (портрет Дориана Грея, тень зловещего предка), но переосмысленный через призму личной травмы. Он боится не внешности Римерида, а потенциала насилия, зашитого в его генетике. Его страх – это страх потерять контроль, стать тем, кто «отрезает» жизни, а не спасает их. Он убил арданского дракона не затем, чтобы самому им стать.

Илан исповедует философию малых дел. Он не может спасти мир, но может спасти конкретного человека. Спасение мира через насилие, как это пытался делать Чёрный адмирал, приводит к катастрофе. Спасение через милосердие – медленное, но устойчивое. В масштабах эпического фэнтези оно часто выглядит как бегство от ответственности. Но здесь мы видим бегство от ответственности… к гиперответственности.

Страх власти, страх развращения силой пронизывает все монологи Илана. Это редкий для фэнтези ход: обычно герои стремятся к трону или принимают его как должное. Здесь же трон воспринимается как болезнь, как проклятие, от которого хочется излечиться или которое нужно изолировать в карантин. Илан хочет лечить государство так же, как лечит пациентов: ставя диагнозы, исключая лишнее, пытаясь найти причину боли. Но, как ни пытается Любовь Фёдорова спрятать своего героя от большой политики в операционной, со временем он понимает, что политическая анатомия сложнее человеческой. Медицинская этика терпит крах перед лицом политической целесообразности.

Илан – Солнце всего четырёхтомного романа, но это звезда в процессе профессионального выгорания. Подобно красному гиганту, расширяясь, – расширяя свою зону ответственности, – он впитывает в себя страдания всех тел системы, которые вращаются вокруг него. Мы видим окровавленные халаты, запах гноя, физическую боль в спине, тремор рук от недосыпа. Усталость Илана повторяется как рефрен, иногда уместный, иногда навязчивый. Но она делает его живым.

Его эмпатия – это не дар, а тяжкий труд. Он заставляет себя жалеть даже тех, кто вызывает отвращение. Быть добрым легко, когда вокруг всё хорошо. А в реальной жизни «трудно не быть злым». Быть добрым, когда вокруг ложь, яд и предательство – подвиг. Илан выбирает этот подвиг ежедневно, и цена этого выбора – его собственное душевное спокойствие.

На протяжении всего романа Илан сопротивляется своему происхождению. Однако к финалу, особенно в сценах допроса старшины Гонта и операции императора, он вынужден признать, принять и использовать наследственный дар – ментальное влияние, «фон», «щупальца». Илан перестаёт бояться своей природы и начинает использовать её как хирургический инструмент. Он принимает свою «черноту» не для власти, а для защиты слабых, тем самым переосмысливая наследие предков.

Трансформация Илана завершается физической метаморфозой – поседением волос. Это классический литературный троп, но в контексте данного романа он обретает новое звучание. Тут уже не просто усталость – это маркер фазового перехода. Илан «сжигает» часть своей жизненной силы, спасая императора. Его седина – знак того, что счёт за чудеса оплачен.

Марти Сью 80+ уровня

То, что Любовь Фёдорова любит своих главных героев, не новость для её благодарных читателей.

В первом «Путешествии» Александр Джел прокачанный по умолчанию супергерой, но всё же у него есть недостатки, он страдает, получает раны и нуждается в поддержке Хапы, кира Хагиннора, своего приёмного отца.

В «Деле о демонах высших сфер» Мем Имирин уже на пороге превращения в Марти Сью: он должен быть самым умным в комнате, самым дальновидным в префектуре и самым удачливым в Арденне; но и у него есть недостатки, он может не всё, не всегда, не один.

В «Деле о мастере добрых дел» процесс обожествления главного героя завершается. Илан причислен к лику Марти Сью, но уровень таланта автора таков, что герой становится Марти Сью высшего, 80+ уровня.

«У нас теперь есть повелитель; он всё знает, он всё видит, всё может», – так говорил о первом консуле Наполеоне Бонапарте знаменитый аббат Сийес. Эти слова стали точной метафорой, отразившей дух наполеоновской эпохи. А здесь – как будто про Илана сказано! Всё знает, всё видит, всё может.

Илан безупречен. Он практически не совершает ошибок. Он может устать, может разозлиться, может быть резким, но он никогда не бывает неправ по сути.

В реальной медицине врач постоянно сталкивается с выбором меньшего зла. Кого спасти сейчас, а кому позволить умереть, чтобы потом спасти других? Илан же обладает даром спасать всех. Доктор Актар? Спасён. Капитан «Грома»? Спасён. Мышь? Спасена. Её рана была смертельной, но рядом оказался император, который благородно пожертвовал Мыши свой протез, и доктор Илан её вытащил. У меня бы Мышь погибла, без сомнения, это стало бы ударом по герою и, возможно, принесло бы ему столь необходимый катарсис. Но Фёдорова не дружит с катарсисами. Она любит, чтобы главный герой неуклонно и ровно шёл от победы к победе. Правда, Адар умирает, но он своё прожил, и это исключение лишь подтверждает правило.

Предрешённость всеобщего спасения уподобляет драму религии и обесценивает её. Медицинскую драму – вдвойне. Если читатель знает, что Илан всегда найдёт выход, потому что он Илан, то где место для страха потери, болезни и смерти? Страх – двигатель триллера и драмы.

Илан не только безупречен, он ещё и умнее всех. В медицине управляет артефактом, который не могли освоить лучшие ходжерские профессора. В политических спорах с киром Хагиннором парирует реплики так, что опытнейший интриган выглядит растерянным новичком. В расследованиях видит связи там, где хвалёная Тайная Стража слепа и глуха. Прежний «парень из префектуры», ставший врачом, оказывается умнее и дальновиднее префекта госпожи Мирир, старшего инспектора Аранзара и младшего, Джениша, всей префектуры, вместе взятой. При Меме такого не было!

Но когда герой слишком компетентен во всех сферах (хирургия, политика, шпионаж, расследования, технологии, и далее везде), его победы перестают восприниматься как заслуга. Они воспринимаются как должное. Я всю книгу тщетно ждал подвоха, момента, когда Илан ошибётся, когда его бесспорные достоинства обернутся против него, когда его скальпель дрогнет, когда в результате его врачебной или человеческой ошибки погибнет кто-либо из близких ему людей, значимых персонажей романа. В живой жизни такие ошибки неизбежны. Их последствия заставляют переосмыслить свой подход к лечению, к себе и людям, а иногда – и к самому себе. Были ошибки у доктора Хауса. Только не у доктора Илана!

Пусть даже не ошибки – стечения обстоятельств, над которым не властен человек. В медицине всякое бывает. Врачи не боги. На операционном столе всегда кто-то и когда-то умирает. Такова жизнь. Если хирург с этим не смирится, он сгорит.

Илан чувствует усталость, но не позволяет себе слабости. Он не пьёт, не уходит в депрессию, никому не мстит, ни на ком не срывается, даже голоса не повышает. Но человеку свойственно испытывать падения, волнения, терять контроль над собой. Ошибки и падения делают героя живым. Отсутствие у Илана моментов настоящей, неконтролируемой слабости – не физической усталости, а духовного надлома – делает его немного манекеном. Мы сочувствуем ему, потому что ему трудно, но мы не боимся за него, потому что знаем: он не сломается. Он слишком правильно собран. Автор, написав живого, настоящего, очень глубокого и сильного героя, которому веришь и сочувствуешь, вместе с тем уподобляет его богу, который не нуждается в вере и сочувствии читателя.

Текст постоянно подчёркивает, что только Илан может это сделать, чем бы это ни было. «Никто не смог бы», «Только ты», «Без тебя всё рухнет». Даже кир Хагиннор, циник до мозга костей, лучше всех понимающий вкус, природу, цену высшей власти и требования к её носителям, на полном серьёзе упрашивает Илана принять регентство над всей империей:

— Я в тебя верю больше, чем наши святоши в Единого, — на прощание тихо сказал Илану кир Хагиннор. — У тебя золотая кровь, золотые руки, золотая душа, ты многих людей спасаешь. Помоги нам. Не отказывайся, пожалуйста.

В такие моменты – а их много – мне, как политологу, становится неловко. Вся история показывает, что «мастера добрых дел», сколько бы умны и велики они ни были, оказавшись на вершине власти, терпят сокрушительное фиаско. Это в больнице добрый доктор лечит-мирит-утешает всех – в большой политике так не получится. Его просто не станут слушать, примут доброту за слабость – и сомнут. Он не сумеет примирить схлестнувшиеся интересы и самого себя – с необходимостью быть жёстким и жестоким, и порой несправедливым. Золотые руки не помогут там, где нужны ежовые рукавицы. Да и с какой бы стати гордым таргам принимать власть регента-чужака с далёкого Ардана? Alter ego кира Хагиннора не может убедить Илана, не может и меня.

Превращение героя в Марти Сью противоречит его образу целителя. «Вы святой!», – восторгается Иланом глупенькая девочка-подросток Мышь, но те же слова звучат и от взрослых, и от умных, от любых. Кстати, интересно, откуда такое преклонение перед «святым» в мире, где религия низведена до полной маргиналии, где люди не испытывают внутренней потребности веровать и каяться, а единственное место в трёхсоттысячной Арденне, где молятся Единому, – крохотная часовенка в порту? В мире безверия само понятие «святости» лишается смысла. Но при этом к телу Илана суеверные тётки прикладывают записочки с молитвами. Так откуда им взяться, если вера забыта?

Попытки заткнуть одним героем все дыры выглядит неубедительно. Он не может быть повсюду, всем, всегда. А что будет, когда он устанет по-настоящему, и свалится? Текст не даёт ответа на вопрос об институционализации добра. Илан лечит симптомы, но не болезнь общества. Он спасает конкретных пациентов, но система, которая калечит людей (рабство, войны, бедность), остаётся нетронутой. Да, он хочет её изменить, но как этого добиться, если считаешь политику «грязной» и боишься принять власть?

Когда всё держится на одном-единственном враче из провинциального госпиталя, это не возвышает героя – это уменьшает мир вокруг него и обесценивает всех остальных персонажей. Могу предположить, что идеализация Илана, по замыслу автора, создаёт эталон, на который будут равняться другие. Но проблема здесь в том, что они – не равняются. Люди не становятся лучше оттого, что один из них – лучше всех. Во всяком случае, автор нам этого не показывает.

Защитный купол над героем

Илан позиционируется как человек из плоти и крови, уставший, хромой, сомневающийся, но при этом автор выстраивает вокруг него защитный купол, непробиваемый для критики и неудач. Главный герой не просто безупречен, вездесущ и всемогущ – он надёжно защищён от всех невзгод. Худшее, что может приключиться с ним, – бытовая травма (случайно обжёгся), которая тут же излечивается очень вовремя подвернувшимся медицинским кубом.

«Вы волшебник!», – продолжает восторгаться Иланом всё та же Мышь. Да, действительно волшебник, но не только в смысле медицинского искусства. Достаточно Илану вступить в дело, кого-либо или чего-либо коснуться, как с ним тут же соглашаются, с готовностью идут ему навстречу, раскрывают свои помыслы и тайны – словно он заворожил их! Чем не волшебство?

Мы с таким знакомы и по предыдущим книгам автора, но тут уже не просто «игра в поддавки». Как сочувствовать герою, если он неуязвим?

Мы не видим его в настоящем, жёстком, жестоком конфликте со средой. Не знаем, как он держит удар. Выдержит ли? Или спасует, сольётся? Пойдёт вразнос? Закуклится, уйдёт в себя? Сломается, как манекен? Роман огромен, но ответов мы не видим. Автор прикрывает своего героя от конфликтов.

«Ты всех устраиваешь! Но это верный признак, что ты что-то делаешь не так», – заметила однажды своему другу-правителю уже моя героиня. Как будто про Илана сказано.

В романе Фёдоровой полностью отсутствуют, словно скальпелем срезанные, мотивы зависти или несправедливости по отношению к гениальному врачу. Никто Илану не завидует, не подсиживает его, не подставляет и не притесняет. Никого не бесит слишком «правильный» доктор. Никто не хочет «проучить» его. Со всеми отношения прекрасные. А с кем бывают недопонимания, сами собою разрешаются. Хотя все люди очень разные. Это потому, что Илан ко всем добр? А мало добрых людей идут ко дну из-за своей доброты?

Я много лет знал врача-хирурга, очень похожего на Илана. Этот доктор спасал мою маму, дал ей ещё полгода жизни, а потом лечил меня. Тот же архетип и троп, что у Илана. Общие черты характера. Разница в том, что над ним не было защитного купола. Он жил в реальном мире, где людская зависть и несправедливость часто побеждают «мастеров добрых дел». Что же с ним случилось? Его съели. Начальство и завистники среди коллег. Где он теперь, не знаю, не могу найти. Был прекрасный врач – и нет его.

Про «Доктора Хауса» речь шла выше. Грегори Хаус – сам по себе ходячий конфликт, и это делает его образ ещё сильнее. Женщина-кардиохирург Тан Цзиюй из новой китайской медицинской драмы «Всё о докторе Тан» – противоположность Хаусу, она не вступает в конфликты, она выше их, но завистники сплетничают, стараются подгадить, с мужем нелады, пациенты бывают буйными, враждебными, непримиримыми. От конфликтов её защищают не создатели сериала – она защищает себя сама, силой характера, профессионализмом и харизмой. Образ доктора Тан подкупает тем, что она достойно делает свою тяжёлу работу, несмотря на все конфликты вокруг неё, а не потому, что никаких конфликтов нет.

Роман Любови Фёдоровой – превосходный образец живой, реалистической прозы. Но выбор автора в пользу безупречного и всемогущего героя, к тому же, априори защищённого от бед, – ставит этот роман на грань «фэнтези меча и колдовства». Где в роли «меча» хирургический скальпель, а «колдовство» – это магическое умение Илана всегда и везде оставаться неуязвимым.

Но важно понимать: истинный конфликт не снаружи, а внутри самого Илана. Не между ним и миром, или кем-либо ещё (в романе нет антигероев), а с самим собой, конфликт его идентичностей. Это в романе главное, и в этом заключается высокая психологическая драма.

Куб против клопов

Между уровнем медицинских технологий и общим уровнем развития местных цивилизаций – пропасть. Автор пытается совместить киберпанк, научную фантастику и современную медицинскую драму с феодальным антуражем, но швы между этими слоями слишком заметны. Устройства, позволяющие пользоваться телепатией, оперировать на расстоянии, использовать жидкие импланты и нанотехнологии, существуют в мире, где связь – гонцы и голуби, а транспорт – это дребезжащие кареты и залатанные парусники.

Если попаданцы-прогрессоры с давних времён поселяются в этом мире, где зримые последствия их деятельности? Если высокие технологии существуют, почему они не изменили общество? Почему нет массового производства жизненно необходимых лекарств? Получается, что высшая медицина доступна лишь единицам, а весь остальной мир гниёт в антисанитарии. Трудно верить в угрозу эпидемии холеры, когда в соседней операционной лечат сердце жидким металлом через ментальный интерфейс. Этот диссонанс вырывает из глубокого погружения в медицинскую драму. Да, он убедительно объясняется ещё в первом «Путешествии» и здесь, в «Мастере», но подаётся как норма, без социального напряжения, без этического конфликта между конфликтующими слоями реальности. Как это согласуется с гуманистическим пафосом книги?

Но даже если абстрагироваться от космических технологий, вопросы остаются всё равно. Доктор Илан проводит в своём госпитале операции на уровне медицины конца XIX, а то и второй половины ХХ века, и при этом госпиталь топят дровами, электричества нет в принципе, его там знать не знают, даже паровые машины неизвестны. Свечи и дрова – это средневековье. Огнестрельные раны не оперируют, потому что их нет, а их нет, потому что нет огнестрельного оружия. Напомню, в нашей реальности оно появилось в Европе в XIV веке, а в Китае ещё раньше.

Возможность читать мысли (Илан, Байро) обесценивает детективную линию. Если можно «почувствовать ложь», зачем нужны допросы, улики и следствие? Зачем нужна дедукция, когда есть «честная портовая вода»? Автор вынужден вводить ограничения («пьяный не поддаётся», «нужен контакт»), чтобы сохранить интригу, но выглядят эти ограничения искусственно. Матёрый наёмник Гонт легко выкладывает всю правду-матку, когда это нужно главному герою.

Илан лечит капитана «Грома» с разрывом печени и кишечника, используя куб. Выглядит это уже не как медицина, а как техномагия. Болезнь перестаёт быть экзистенциальной угрозой – она становится технической неполадкой, которую можно исправить правильным инструментом.

Объяснение работы куба через «золотую кровь» звучит мистически, но маскируются под биологию. «Чистота крови», «нельзя смешиваться с местным населением» – эвфемизмы для евгеники и расовой теории. Автор вкладывает их в уста протагонистов (Хагиннор, Аджаннар) без должной критической дистанции. Они подаются как данность: «Вот люди, созданные, чтобы управлять». Если бы текст подчёркивал трагедию их изоляции, цену «чистоты» (вырождение, одиночество), это работало бы на критику системы. Но это подаётся как констатация преимущества Илана. «Ты особенный, потому что у тебя правильная кровь».

Введение темы «золотой крови» и наследственных способностей управлять технологиями несёт в себе риски скатывания в фэнтези про «избранных». Сперва мы видим, что источник всех чудес, которые творит Илан своим скальпелем, это его ум, талант врача и тяжкий труд. Он поднялся из Болота и всего добился сам. А потом оказывается, что ума, таланта и труда мало – чтобы спасти императора, нужна чистая «золотая кровь». Это скользкое поле, тонкий лёд, вступать на него, по моим ощущениям, не было острой сюжетной необходимости.

Наоборот. Если бы автор подчеркнула, что Илан, не обладая никакой «особой» кровью, способен превзойти всех её выродившихся обладателей (докторов с Хофры) и спасти императора, образ героя от этого бы только выиграл. Сам факт наличия биологического преимущества у «крылатой» аристократии противоречит гуманистическому и общечеловеческому пафосу медицины, который исповедует Илан. «Золотая кровь» умаляет его врачебный подвиг. И это возвращает нас к проблеме идеализации главного героя: получается, он так хорош не потому, что усердно трудится, а потому, что родился «избранным».

Спутники героя, зеркала и тени

«Дело о мастере добрых дел» – книга об Илане, ради Илана и через Илана. Мы живём его жизнью и видим мир романа его глазами. Но он не просто ключевой фокальный персонаж. Подобно тому как на долю Солнца приходится 99,99% массы Солнечной системы, а все остальные планеты, кометы и астероиды вращаются вокруг него, вокруг Илана вращается здесь всё – события, идеи и герои. Они существуют для того, чтобы с их помощью как можно глубже, ярче и сильнее раскрыть образ Илана.

Персонажей в этой книге много, сильно больше, чем во всех других, вместе взятых, романах цикла «Та-Билан». Всякий раз, возвращаясь к этой книге, я ловлю себя на том, что помню каждого из них. Даже самых незначительных – поскольку незначительных там нет. Писательское мастерство Любови Фёдоровой таково, что даже самую эпизодическую роль она делает незабываемой. Как можно забыть, например, мальчика-клептомана Шору? Похоже, это он похозяйничал и в следующих книгах, «Путешествиях» на восток и на абсолютный полдень, утащив оттуда их лучшие фрагменты с Иланом.

Героев Фёдоровой забыть и перепутать невозможно. Адара, Актара, Аюра, Арима, Арама, Арайну, Аранзара, Аджаннара, Ардареса, Амрая, хотя последний вообще-то из другой книги. И это только на «А». Но все они друг другу не мешают, каждый трудится на своём месте, приходит и уходит в свою стражу, а если остаётся на посту, то ровно столько, сколько нужно для сюжета.

Мышь – самый живой и динамичный образ после Илана, трикстер-сорванец. Я напомню, в «Докторе Хаусе» роль трикстера выполнял сам доктор Хаус. Но доктор Илан для трикстера слишком аристократичен. Здесь это уличная девчонка, дитя арденнских трущоб. Она становится не просто спутником главного героя, а моральным камертоном. Её прямота, отсутствие страха перед авторитетами, детская, но острая логика позволяют ей говорить то, что взрослые боятся произнести вслух. Отношения Илана и Мыши лишены слащавости. Он её ругает, она огрызается, они дерутся, мирятся. Это не сентиментальная опека, а суровая школа выживания. Мышь привносит в текст энергию, юмор и ту самую «уличную правду», которая контрастирует с дипломатической ложью посольств. Её желание предотвратить войну звучит наивно, но весомо. Ради «своих» всегда готова к драке. При этом Мышь глупа, не знает цену деньгам, беззащитна перед скрытым злом.

Неподарок/Арим – воплощение социальной несправедливости. Его бунт тихий, но упорный. Он не хочет быть инструментом ни для Тайной Стражи, ни для Илана. Это раб, стремящий к свободе, но неготовый к ней. Вместо радости освобождения – истерика: «Куда денется моя прошлая жизнь?». Свобода пугает, когда она сваливается на голову как дар, а не как завоевание. Его превращение в Арима-рыбака – болезненный процесс. Неподарок остаётся сложным и колючим персонажем. Он ворует деньги у Илана, чтобы спасти брата Мыши, таков его моральный компас: он не готов принять милость от «господ», зато готов нарушить закон ради справедливости. Арим-Неподарок привык быть вещью. Он боится ответственности и не знает ей цены. Превратившись на день в императора, утверждает помилования всем подряд, в том числе насильникам и убийцам.

Посланники Хофры (Рыжий/Мараар и Обморок/Ариран) привносят в текст элементы мистики, иной культуры, предрассудков и превратно понятого долга. Слепой и немой Мараар – фигура почти библейская. Его способность «видеть» без глаз, его связь с враждующими кланами создают атмосферу тайны. Ариран, его защитник, проходит путь от высокомерного аристократа до напуганного человека, понимающего свою уязвимость. Они зависимы друг от друга, но их статусы внутри кланов сложны. Через них раскрывается тема Хофры, острова «избранных», которые замкнулись в своё прошлом. Их древние традиции и ритуалы потеряли смысл. При всей заданной таинственности образов Маарара и Арирана они по отношению к Илану выступают и как пациенты, и как клиенты. Он сразу начинает им «тыкать», а они послушно следуют за ним.

Император Аджаннар, наш старый знакомый Александр Джел – обречённый человек, его цинизм – защитная реакция. Он не верит в чудеса, но готов рискнуть ради шанса на жизнь. Его приёмный отец кир Хагиннор Джел – «серый кардинал», прагматик до мозга костей, в предыдущих и последующих книгах ведущий персонаж, здесь скорее ведомый Иланом. Когда Аджаннар случайно задевает больное место Илана, тот отвечает ему колкостью насчёт короны, съезжающей на нос. Государь ошеломлён: «Ты как со мной разговариваешь!», но кир Хагиннор тут же принимает сторону Илана: «Мы на его земле». Диалоги обоих Джелов с Иланом полны тонкого психологического подтекста. Они не говорят прямо, они намекают. Это язык власти, который Илан вынужден осваивать.

Образ Аджаннара в этом романе подтверждает вывод, который я сделал в эссе о первом «Путешествии»: он на троне Таргена человек чужой, случайный, эта роль не его, он ею тяготится. «Я бы здесь [в Арденне] остался, если бы мог выбирать», – признаётся государь. Какой контраст с Иланом! Илан на своём месте, занимается своим любимым делом, спасает людей. В сцене укрощения Юлама Старшего автор повторяет сам себя, описанный им же в «Путешествии на запад» поединок Александра Джела с Ариксаром Волком, но разница в том, что Юлам, в отличие от Волка, выглядит как несколько карикатурный персонаж. Унизить жёсткого вояку можно, но убить – по-прежнему никак.

По правде говоря, особой симпатии здесь Аджаннар не вызывает. Угроза его жизни оставляет равнодушным. Как и судьба всего Таргена, если императора не станет. Можно ли переживать за весь Тарген, если самого Таргена в этой книге нет? Если, при ещё живом императоре, империи уже ищут регента? И если мы прекрасно понимаем, что всё обойдётся? Догадайтесь с одного раза, каким будет финал, если в книге есть смертельно больной пациент-государь и гениальный врач-волшебник. Как только, ещё в первой трети романа, возникает тема смертельной аневризмы, появляются «крылатые», затем лечебный куб, потом и Крепость – мы понимаем, что именно они все вместе и будут спасать императора. Автор не может – скорее, не хочет – удержать интригу до конца. У автора другие цели и задачи в этой книге.

Эта книга вообще-то не о государях, а о докторах. Их здесь много: Наджед (Гедора), Актар, Никар, Раур, Арайна (брахидский доктор), Зарен (хофрский) и целая врачебная клоака доктора Ифара, ректора медицинской школы. Каждый доктор выписан с любовью, тщанием и уважением к труду врача. Каждый на своём месте, ни одного с другим не перепутаешь. Конфликт старой школы (Ифар, скрывающий знания ради денег) и новой (открытый, бесплатный госпиталь, опирающийся на науку) добавляет тексту социального объёма. Когда Ифар сам оказывается пациентом бесплатного госпиталя, он постепенно проникается правотой Илана.

Семейная сага Ифара – это гротескное отражение проблем всего медицинского цеха Арденны. Жадность, зависть, борьба за наследство. Вот тут они ярко показаны! Доктор Ифар, вроде бы мудрый старец, оказывается бессилен перед своими детьми. Его зять Ардарес – типичный нувориш, «аптечный паук», чьё богатство построено на песке долгов. Автор показывает: деньги не лечат от глупости и злобы.

Доктор Гагал, сын Ифара, мучается комплексом неполноценности, сравнивая себя с гениальным Иланом. Его алкоголизм и эмоциональная нестабильность – следствие давления отцовских ожиданий и осознания собственных ограничений. Однако в критические моменты (операции, реанимация) он находит в себе силы оставаться профессионалом. Его отношения с отцом – классический конфликт поколений, усугубленный медицинской средой, где ошибка может стоить жизни.

Сыщики из префектуры представляют конфликт Закона и Справедливости. Ходжерец Аранзар уже не тот Дрищ, которого едва не сожрала змея в предыдущей книге. Но всё ещё идеалист, готовый сломаться о реальность. Джениш – циник-поэт, понимающий, что справедливость иногда требует нарушения закона. В их споре о судьбе наёмника Гонта Илан встает на сторону Джениша, признавая, что в мире Арданы закон – фикция. Это важный момент для характеристики мира: система настолько прогнила, что честный следователь (Аранзар) становится бесполезным, а эффективный вынужден играть по правилам теневых структур. В целом сыщики, скорее, служат фоном, на котором Илан может проявить свои выдающиеся дедуктивные способности.

Советник Тайной Стражи Намур – один из самых загадочных персонажей. Его наполовину обожжённое лицо напоминает о двуликом Янусе, а его постоянная усталость от работы с людьми делают его трагической фигурой. Он вынужден быть жестоким ради безопасности государства. Его отношения с Иланом строятся на взаимном уважении, но при этом – недоверии. Намур видит в Илане инструмент, но также и единственную надежду. Намур, пытающийся уйти на фельдшерские курсы, – отличный штрих к портрету человека, уставшего от интриг. И здесь мы вновь встречаем тот же мотив бегства от «грязной» политики в «чистую» медицину.

Линия Чёрного Человека/Байро, пожалуй, самая мрачная и самая сложная. Его трудно любить, почти невозможно оправдать, но и свести его к функции злодея автор категорически не даёт. Это человек, в котором рабство, унижение, ум, сила, семейная привязанность и моральная деформация переплелись до неразличимости. Его последние сцены страшны именно потому, что в них нет утешительной ясности. Он виновен. Он страшен. Он несчастен. Он опасен. Он способен на любовь. Он убивает. Он жертвует собой. Он губит. И он же – спасает в ответ на спасение. Всё это – один человек. Уровень сложности персонажа – феноменальный.

Решение Илана назвать щенка Байро – мощный символический жест. Это не насмешка над погибшим сводным братом, а акт памяти и принятия. Щенок, «чёрный и зубастый», наследует имя человека, который был «чёрным» по делам, но искупил свои грехи спасением Илана. Это примирение с прошлым. Илан принимает свою «чёрную» сторону, но облагораживает её заботой о живом существе. Щенок, способный биться до смерти за своих, становится метафорой нового защитника Арденны – не тирана, а верного друга.

Щенок Байро в руках Илана – ни что иное как обещание будущего. Оно будет зубастым, опасным, требующим постоянной бдительности, но оно будет живым. И пока есть те, кто готов подставить плечо и разделить тяжесть, как это сделал Байро для Илана в Крепости, у мира есть шанс.

Рассказывать о персонажах этого романа можно бесконечно. Часто случается, что авторов хватает лишь на одного героя, главного, чей образ рисуется ими с себя и со всем доступным старанием, другие же персонажи остаются вспомогательными, схематичными, картонными. Здесь всё совсем не так. Умение Фёдоровой создавать огромные галереи интересных, живых, непохожих друг на друга образов потрясает и восхищает. Это не Джордж Мартин, у которого персонажи плодятся как кролики, по ходу действия проявляют свою никчёмность и столь же легко погибают, а автор, словно на конвейере, тут же плодит новых, совершенно такой же расходный материал, сюжетное мясо. Любовь Фёдорова своими героями дорожит, – и они того стоят, – холит их и лелеет. Все они, так или иначе, играют роли спутников, зеркал или теней Илана. Защитного купола, который автор щедро раскрывает над Иланом, хватает и для них.

По мере продвижения к финалу рука автора становится всё более заметной. Вместо того чтобы позволить персонажам жить по законам их мира, автор часто подстраховывает их, избегая неудобных развязок или жертвуя логикой ради эмоционального комфорта читателя (или самого себя).

При том, что все персонажи выписаны живыми и настоящими, они часто действуют не исходя из ситуации, а следуя закреплённой за ними автором роли. Джениш обязан пошутить и нарушить правило. Аранзар обязан возмутиться несправедливостью. Илан обязан пожертвовать собой.

Это превращает живых людей в функции сюжета. В сцене допроса Гонта мы видим не живой диалог, а шахматную партию, где каждый ход предопределён: Гонт должен признаться, Илан должен услышать, Джениш должен прикрыть. Нет места для настоящего хаоса, для неожиданного предательства или иррационального поступка, который сломал бы план.

Даже смерть Байро не становится шоком. Она готовится заранее через его связь с кубом и нарастающее отчаяние. Читатель чувствует, что персонаж «сгорает», ещё до того, как это происходит физически. В хорошем триллере смерть ключевой фигуры должна выбивать почву из-под ног. Здесь же она становится логичным завершением длинного детективно-математического уравнения. И поэтому не «пробирает».

Ещё в предыдущем «Деле» заметил поразительный эффект, здесь же он во всей красе: персонажи Фёдоровой в статике великолепны, но в динамике – как будто на коротком поводке. За них обидно, и берёт досада, мне временами хочется крикнуть: Люба, отпусти их! Пусть тупят, пусть ошибаются, пусть идут наперекор Илану, преподносят ему сюрпризы, ставят перед фактом, разбивают себе бошки, а потом склеивают их заново. Или, напротив, находят в себе волю отстоять перед Иланом свою правоту. Это же жизнь. От реалистической прозы такого уровня хочется реализма во всём.

При этом основные развязки написаны мастерски, сюжетные линии аккуратно сведены и сшиты воедино с высшим хирургическим искусством.

Диалоги персонажей чётко дифференцированы. Речь персонажей несёт в себе социальную, культурную, психологическую правду. Мышь использует просторечия и эмоциональные конструкции. Неподарок говорит напряжённо, взвинчено. У Джениша – артистическая дерзость, болтовня, за которой неожиданно прячется точность. У Намура – ярость человека, несущего на себе больше, чем он может вынести. У Палача/Чаёрина – сдержанная обреченность и при этом трезвость. У Обморока/Арирана – смесь наивности, горячности и уязвимости. Слепой и немой Рыжий/Мараар изъясняется короткими, рублеными фразами. Кир Хагиннор – ёмко, сжато, с циничной иронией. У государя Аджаннара – одновременно привычка командовать и подлинное напряжение человека, который слишком многое держит в себе. У Чёрного человека/Байро – внутренняя жёсткость, усталость и надежда в тисках обречённости.

А у самого Илана – та редкая манера говорить, в которой сочетаются профессиональная сдержанность, ирония, раздражение, нежность и всё та же страшная усталость. Умение автора мастерски индивидуализировать речь столь разных, непохожих персонажей позволяет читателю легко ориентироваться в многоголосии текста.

Бабодурь и обесценивание

Таковы мужские персонажи романа. Но не женские. Помните известный мем с лошадью, одна половина которой словно нарисована рукою опытного, зрелого мастера-живописца, а другая половина – ребёнком? На мужские персонажи автор не жалеет ярких, сочных и глубоких красок. Женские же – просто маски. Их индивидуальности смазаны и клишированы, в них нет ни глубины, ни тайны, ни ума, ни сердца, ни души. Они не любят. Не страдают. Не мечтают. Не ведут серьёзных разговоров – с ними не ведут. Мужчины не воспринимают их всерьёз. Потому что автор не воспринимает.

Хотя женщин здесь много, в разы больше, чем во всех остальных, вместе взятых, романах цикла «Та-Билан», они на удивление одинаковые. Женщин этой книги объединяет одна общая черта: они или глупы, или ведут себя как дуры, а чаще то и другое вместе. Словно автор использует для всех женских образов один прототип с неким тумблером дури, который и переставляет в зависимости от рисуемого образа: нижнее положение тумблера – девочка Мышь, верхнее – старуха Нардана, а между ними – остальные. Функции женщин в романе исключительно декоративные, вспомогательные или деструктивные. При этом почти каждая, как будто в насмешку, именуется «госпожой».

Госпожа Гедора, мать Илана, арданская царевна, дочь, жертва и наследница Чёрного адмирала, в «Деле о демонах высших сфер» была неожиданным, своеобычным персонажем второго плана, там у неё и Мема сложился отличный тандем. «Дело о мастере добрых дел» в четыре раза объёмнее, но здесь у Гедоры совсем эпизодическая роль. Нам говорят, что она управляет госпиталем, но как управляет, не показывают. Мы не видим, как она решает хоть какие-то проблемы госпиталя, государства, близких ей людей. Мы её не видим в серьёзных диалогах с Хагиннором, Аджаннаром, Намуром, с теми, кто принимает решения. Всё это, если и есть, то далеко за сценой. Зато мы видим её в роли свадебного генерала на обеде с императором. Затем мы видим женщину, которая снимает очки, и это значит, что она не хочет ничего решать. Наконец, мы видим пассивную, испуганную мать, которая легко верит худшим подозрениям о собственном сыне.

С этими подозрениями к Гедоре приходит другой женский персонаж – госпожа Мирир, префект полиции Арденны. В «Деле о демонах высших сфер» она выделялась как упорный, толковый инспектор, первая женщина на исконно мужской работе. Здесь, в «Деле о мастере добрых дел», Мирир сама попадает под подозрение Илана, что добилась должности префекта не талантом и трудом, не личной компетенцией, а через связь с советником Намуром. Мы не видим никакой работы префектуры под её началом. Кроме, разве что, новых табличек на дверях и аккуратной рассадки инспекторов по этажам. Все успехи префектуре доставляет исключительно Илан. А «тётя Мира» Илану не верит, подозревает его в том, что он помог скрыться адмиралу Римериду. И когда художник Иво рисует портрет доброго доктора, обе зрелые женщины решают, что это портрет зловещего адмирала, а значит, делают вывод они, Илан хочет походить на своего отца-тирана. Госпожа Гедора могла бы, зная сына, решительно встать на его защиту, но она поддаётся навету и влепляет Илану обидную, несправедливую пощёчину.

У Кайи есть одно неоспоримое достоинство – большие сиськи. А в голове гуляет ветер. Украв у Мыши азбуку, она рисует там «весёлые» картинки. Зная, что Илан её сводный брат, она целует его в губы – а чего такого? Её легкомыслие проявляется и в том, что она охотно соглашается плыть с Обмороком на Хофру, остров враждующих кланов, где вот-вот может начаться война. Но отношения Кайи с Арираном непохожи на любовь, в них нет страсти, во всяком случае, с её стороны. Сцена, в которой Обморок смиренно просит у Илана руки его сестры, скорее комична. Умный Илан так это и воспринимает, используя её как повод добиться нужных ему сведений. При этом Кайя не лишена порядочности: она возвращает Илану деньги. Но о том, чтобы чего-то добиться самой, нет и речи.

Госпоже Джуме, жене доктора Актара, удаётся, казалось бы, невозможное – вызвать неприятие даже у доброго доктора Илана. Муж Джумы при смерти, но на это ей плевать. Вопреки всем ожиданиям, Илан спасает Актара, но и тогда Джума остаётся безразличной. Она носит ребёнка от другого мужчины. Ещё и гордится: «Я молодая здоровая женщина, хочу детей, и это не изменить. Я не вижу, что во мне плохо». Зачем было её такой изображать? Можно было сделать по-другому. Пусть бы они с Актаром приехали в Арденну, прознав, со слов Намура, племянника Джумы, что там теперь работают отличные врачи. Пусть бы это была инициатива самой Джумы, которая – да, носит чужого ребёнка, изменяет Актару, не любит его, но совесть не даёт ей бросить мужа в трудный час, она искренне хочет его спасти. Это добавило бы глубины и драмы образу.

Я не стремлюсь давать советы автору, упаси Бог, я лишь стараюсь показать, что варианты хоть как-то облагородить образ были. Тем более, в мире медицины. Находясь в больницах, я вживую наблюдал множество примеров самоотверженности, верности, терпения и профессионализма женщин. Часто женщины, столкнувшись с тяжёлой болезнью, своей или близких, вели себя куда достойнее мужчин, переносили всё, ещё и других вытаскивали. Есть такие женщины в «Докторе Хаусе» и «Докторе Тан». Но не здесь.

Госпожа Нардана – единственный мощный женский образ, и он абсолютно отрицательный. Нардана истеричка, манипулятор, убийца, безумная мать. Её скрытая власть основана не на компетенции, а на интригах и ядах. У нее нет светлых целей в жизни, только личная выгода и месть. Она лишена субъектности вне контекста мужчин (адмирал, сын, раб, любовник).

Среди «крылатых» женские роли отсутствуют, размыты или низведены до полоумной девочки Проныры. Власть, технология, магия, война – это мужские прерогативы. Нет ни одной женщины-лидера, женщины-врача высшего класса (кроме Гедоры, которая для этого превращается в свою мужскую ипостась, доктора Наджеда), а тем более женщины-политика. Женщины либо рожают, либо прислуживают, либо травят (Нардана).

Такой ограниченный спектр ролей в живом, реалистичном мире выглядит анахронизмом. Сам-то мир совсем не производит впечатление сексистской и мизогинной антиутопии. Женщин не заставляют носить паранджу, не запрещают им учиться и работать, мужчины в этой книге – никак не фанатичные талибы. Пример Гедоры показывает, что женщина способна действовать на равных с мужчиной. Если смогла одна, могут и другие. Очевидно, могла бы Рута, оставленная автором на Ходжере невеста Илана, но она так и не появляется. Иовис, интересная, своеобычная жена Мема, отправлена вместе с мужем за границы романа. Автор по-прежнему не желает раскрывать такие образы.

Большая часть романа состоит из разговоров и рефлексий – умных, глубоких, точных, насыщенных мыслью, метафорами, психологическими и интеллектуальными загадками, это, на мой взгляд, лучшее, что есть в книге. Но в книге нет ни единого случая, когда бы такие разговоры велись мужчинами с женщинами, касались бы женщин или женщины вели бы их между собой. Все разговоры с женщинами короткие и односложные, по типу «подай-принеси». Поговорить за жизнь – только между мужчинами.

Нет и намёка на женскую солидарность. Женские конфликты решаются битой посудой и вырванными волосами. Это укрепляет ощущение, что автор-женщина не считает других женщин способными на интеллектуальную борьбу, оставляя им поле бытовых склок.

При этом негативная женская повестка не педалируется, а обесценивается. Нардана или Джума отвратительны, но слишком ничтожны, чтобы выступить в роли полноценных антагонисток. Кайя красивая, но пустая. Мышь добрая, но глупая. Проныра крылатая, но полоумная. Девушка Мия глотает расчёску, гвоздики и ложечки, только чтобы не выходить замуж (а потом её мучительно спасают). Медсёстры тоже дуры, не могут отличить проказу от пятна на спине. У рабынь всё валится из рук. В эпизодических ролях мы также видим пьянчужек и потаскух. На протяжении всего четырёхтомного романа женские характеры не развиваются: какими были дурами, такими же и остаются. Ничего светлого, прекрасного, ничего такого, чем бы можно было восхищаться в женщине, а тем более – уважать. Классический сексистский троп: женщина – это всегда скандал, битьё посуды, дурь, угроза, хаос, иррациональность, в лучшем случае – пустое место.

Конечно, можно всего этого не замечать. Книга не становится хуже от того, что автор придерживается подходов, которые вызывают неприятие читателя. По отзывам и комментариям к роману можно убедиться, что основную аудиторию «Дела о мастере добрых дел» составляют как раз женщины. Они приходят в книгу за Иланом как идеалом мужчины-героя, подкупающим своей глубиной. Их не смущает обесценивание женщин. Но как только это обесценивание замечаешь, оно начинает бросаться в глаза, и чем дальше, тем больше.

Для меня всё это совершенно поразительно. В моих книгах женские образы равноправны с мужскими. Любовь Фёдорова сама лучшее опровержение любым сексистским тропам. Её книги говорят сами за себя – и, разумеется, за автора. Кто из мужчин-писателей мог бы создать подобную книгу? Я таких не знаю. Ни в стране, ни в мире.

Ещё раз, это важно: обесценивание женщин в романе – вовсе не неумение создавать сильные женские образы, как это часто бывает у «начписов», особенно у любителей нахрапистой «мужской» прозы, которые женщин не знают, не понимают и страшно от них далеки. Здесь, по моим ощущениям, совсем другой случай. Именно, нежелание опытного, зрелого, давно и прочно состоявшегося автора, сознательный выбор, и уже совсем не «бзик», а блок, который ставит себе сама писательница. Как и любой писательский блок, этот ограничивает творческий полёт. На мой взгляд, автор такого класса может и должен растождествляться даже и с собственным жизненным опытом, это сделает книги ещё лучше.

Держу кулаки за то, чтобы увидеть в новой книге цикла сильный, интересный – и раскрытый в должной мере – женский образ. Той же кирэс Иовис. Или Руты. Или какой-нибудь «крылатой» из Брахида. Любой, кто окажется достоин такой чести.

Лакуны и несуразности

Автор пишет многотомный, колоссальной плотности роман, который многое уточняет и проясняет в многоцветном, многослойном мире Та-Билана (простите за тавтологию, тут без неё не обойтись). Так, теперь мы лучше понимаем, насколько связаны между собой «крылатые» кланы Ходжера, Хофры, Ардана и пр. У них общие корни, но жизнь их развела и потрепала. Предрассудки и противоречия Небесных Посланников и их наследников определяют судьбы стран, которыми они управляют. Илан, против воли оказавшийся носителем не только «золотой», но и «чёрной» крови, выступает в роли миротворца. Политический сеттинг сложный, очень необычный, но живой.

Однако, не лишённый лакун. Арденна, столица Ардана, в этом романе напоминает Касабланку времён французского протектората над Марокко (1912-1956). Но если Ардан протекторат империи Тарген Тау Тарсис, почему имперский генерал-губернатор правит им как колонией, и все с этим согласны? В протекторате всегда есть собственная власть, пусть и с ограниченными полномочиями. В Марокко при французах законный султан оставался на троне, он издавал свои дахиры (указы), которые касались всех его подданных. Ничего подобного в Ардане мы не видим.

Илан, потомок арданских царей, хочет лечить, а не править, это понятно, но ведь всегда кто-то хочет править, такова природа государства, власти и людей. Если, помимо Илана, не осталось законных потомков династии, это неизбежно привело бы не к вакууму власти, а напротив, к острой политической борьбе, появлению претендентов из других семей, самозванцев, новой смуте и множеству проектов переустройства. Тот же Илан называется себя государем Ардана. Он бросает посланнику Хофры: «Я мигну, и тебя казнят». Как это понимать? Если Илан не принял царство и не имеет властных полномочий, какой он государь? Как он может кого-то казнить или миловать? Как нельзя быть немножко беременной, так нельзя отрекаться от власти и при этом делать вид, что она у тебя есть. Так это не работает.

Для сравнения: король Нидерландов Виллем-Александр трудится «по совместительству» пилотом пассажирских авиалиний KLM. Но ему в голову не приходит сказать: «Я не хочу быть королём, я хочу возить людей». Виллем-Александр остаётся на троне, и по закону у него все полномочия короля. Вот так – работает.

Автор иссушает политическое поле Ардана настолько, что никто даже не пытается претендовать на власть. Мы не видим никаких политических заговоров. Все потенциальные мятежники сидят на попе ровно, все на удивление законопослушны. Получается, конфликтов нет и здесь. Что вообще-то невозможно при наличии пиратских баз на островах, бесконечном арданском раздрае и крепких традициях смуты. Покорные воле автора, аристократы Ардана склоняются перед Иланом, «недогосударем Шаджарактой», но никто не пытается его устранить. И это притом, что у всех на памяти массовый террор Римерида. Никто из семей пострадавших от зверств Чёрного адмирала не горит желанием поквитаться с его сыном-наследником? «Не верю».

Мы не видим никакой борьбы за независимость, как это обычно бывает в колониях, а тем более – в протекторатах. Потому что империя слишком крепко держит власть? Мы не видим и этого. Советник Намур и Тайная Стража без подсказок Илана не могут и шагу ступить. Зато мы видим, что кир Хагиннор Джел, теневой правитель целого Таргена, основательно осел в Арденне, совершенно променяв империю на далёкую южную провинцию. Зачем, почему – не объясняется. Это как если бы французский президент или премьер переехал в Касабланку, Фес или Рабат, чтобы лично управлять протекторатом Марокко. Создаётся ощущение, что автору был просто нужен кир Хагиннор среди основных персонажей романа. И ещё был нужен Аджаннар, император Таргена, который также прилетает вдруг в Арденну, поселяется в бесплатном госпитале и занимается примерно всем, от каллиграфии до медицины, то есть всем, кроме непосредственных государственных дел Таргена. Кто в это время правит огромной северной империей с её крайне непростой судьбой? Кир Энигор, первый министр Таргена? Но мы о нём ещё не знаем, он появится – на краткий миг – лишь в следующей книге.

Илан входит в большую политику с позицией человека, который «выше всего этого». Его аргументы сводятся к здравому смыслу и гуманизму. «Зачем вам война?», «люди должны жить», «закон должен быть справедлив». Но в мире, где правят кланы, торговые интересы и древние обиды (Хофра vs. Ходжер), такая позиция выглядит наивно. Это укрепляет подозрение, что Хагиннор и Аджаннар соглашаются с Иланом не потому, что он прав по сути, политически, а потому, что он нужен им как инструмент.

Текст создаёт и пестует иллюзию, что честность одного может победить коррупцию системы. В реальности такое поведение встретило бы саботаж и интриги. Здесь же бурные воды не только арданской, но и мировой политики покорно раздвигаются перед моральным авторитетом Илана, как воды Чёрмного моря – перед посохом пророка Моисея.

Это опрощает политическую линию. Конфликт «личность против системы» решается не через перестройку системы, а через то, что она признаёт личность своею главой. Илан не создаёт нового и не меняет правила игры – он становится главным игроком в старой игре на чужом поле. В этом смысле Илан повторяет путь Джела в первом «Путешествии». И тут встаёт нелёгкий вопрос: а возможен ли другой сценарий, может ли автор его описать? Захочет ли?

Роман поистине огромен, но плотность событий так велика, что читателю порой приходится буквально продираться сквозь множество имён, связей, интриг и скрытых мотиваций. Это книга явно не для тех, кто жаждет стремительного и ошеломляющего экшена. Некоторые ходы предсказуемы, другие же проясняются поздно и требуют детективной сосредоточенности на деталях. Похоже, это сознательная стратегия автора, но всё-таки местами хочется чуть большей ясности или хотя бы небольших пауз на внутреннее осмысление. Иногда роман настолько доверяет внимательности читателя, что почти испытывает его на прочность. Таков мир этой книги: в нём нет удобных поясняющих табличек, нет справки, кто кому кем приходится, и нет морального комментатора, который вовремя подскажет, кто «хороший», кто «плохой». Читатель поставлен в положение человека, живущего внутри описанной реальности. Это знак писательского доверия: читатель должен разбираться сам. Для кого-то это будет тяжело. Мне временами было тяжело, но всё же справился: оно того стоит.

Из мелких шероховатостей: постоянные ссылки на время в «стражах» сначала слегка раздражают, потому что на них спотыкаешься, затем начинают бесить, наконец, перестаёшь обращать внимание, читаешь дальше. При этом в книге также встречаются часы и минуты, да и в других романах цикла, в «Путешествиях», время измеряется привычным образом. Все эти «восемь сотых стражи» звучат чужеродно и тяжеловесно. Странно ожидать, что при таком густом, плотном тексте читатель будет заниматься переводом навязанных ему единиц времени в привычные.

Выписной эпикриз

«Соломон, я превзошёл тебя!», – воскликнул император Юстиниан, вступив в только что открытый в Константинополе новый храм Святой Софии. Император не хвастался. Его творение действительно превосходило храм царя Соломона, сына Давида, вошедший в легенду. Святая София Юстиниана стоит до сих, потрясая и восхищая, и напоминая нам о драме и величии тысячелетней империи.

Кого превзошла Любовь Фёдорова своим романом «Дело о мастере добрых дел», я, по правде говоря, судить затрудняюсь. Ничего подобного не знаю, не читал. Разве что, саму себя?

Я завершаю это эссе с чувством, что побывал на сложной операции, которая прошла успешно, но шрамы будут напоминать о ней ещё долго. Это признак настоящей литературы – она не проходит бесследно. Это книга не из тех, что «прочитал и забыл». Она меняет нас, как операция меняет организм пациента. Мы выходим из книги другими, немного седее, немного мудрее, и с новым пониманием того, что добро – это не дар, а тяжёлая работа, требующая ежедневного подтверждения.

«Дело о мастере добрых дел» – это роман о цене жизни. В прямом и переносном смысле. Сколько стоит спасти человека? Сколько стоит сохранить мир? Сколько стоит совесть в мире, где она мешает выживанию? Илан платит за всё своим сном, своим покоем, своим здоровьем. И вопрос к читателю: готовы ли мы платить такую же цену? Или мы лишь наблюдатели в операционной?

Роман построен не на противостоянии «добрых» и «злых», а на гораздо более мучительной и интересной парадигме. Здесь почти никто не действует из чистого, одномерного зла. Даже самые страшные поступки оказываются вплетены в узел страха, зависимости, привычки, долга, унижения, выживания, гордыни, любви, усталости, политического расчёта. И в то же время роман не скатывается в оправдание любого преступления. Это его сильнейшая нравственная черта. Автор очень хорошо понимает природу человека, но не спешит его простить.

Главным инструментом нравственного действия становится медицина. Не как метафора, а как реальный, физический, кровавый труд. Автор постоянно сталкивает высокие слова с телесной конкретикой: бунты, интриги, клановые конфликты, государственные интересы, древние тайны – и рядом кровь, рвота, железные прутья в теле, разорванный кишечник, капельницы, холодные руки, грязные раны, бессонные дежурства, ошибочные дозировки, страх упустить больного. История мира и история тела оказываются связаны буквально. Политика в романе не абстрактна – она конкретно режет, калечит, заражает, убивает. А медицина, наоборот, оказывается способной зашивать нанесённые политикой раны и купировать тяжёлые последствия.

В заключительных главах политика и медицина сходятся, но не в конфликте – в синтезе. Здесь роман расширяется до научно-фантастического масштаба, но делает это так, что фантастика не ломает ткань книги, а выявляет её скрытую природу. Белый куб, Крепость, внутреннее пространство, капсула, управление техникой через ментальный интерфейс – все это могло бы выглядеть чужеродно, если бы автор не подготовил почву заранее. Вот почему так важно читать первое «Путешествие», с ним становится яснее, что и откуда взялось. К финалу мир «Мастера» уже настолько насыщен пересечением медицины, мистики, технологии, памяти и наследия, что мощное вкрапление твёрдой НФ воспринимается не как смена жанра, а как вскрытие ещё одного, давно существовавшего слоя реальности.

Мотив дара, который одновременно является и силой, и проклятием, как уже сказано выше, очень неоднозначен, если не сказать – сомнителен. Это наследство Чёрного адмирала, способность влиять, читать, вести, продавливать чужую волю. И роман очень точно показывает, что страшен не сам дар, а способ его использования. В этом смысле вся линия «чёрной крови» – одна из самых глубоких в книге. Она не про «злую наследственность», а про опасность силы, выращенной на насилии. Илан мучительно ищет другой путь: не тот, где страдание делает человека хищником, а тот, где страдание может стать источником сострадания. Это очень важная, я бы даже заметил, программная мысль романа.

Он оставляет потрясающее впечатление и масштабом, и психологической точностью, и тем, как смело соединяет медицинский реализм, политическую драму, семейную трагедию, городскую прозу, почти готический детектив и твёрдую, высокую фантастику. При этом главное его достоинство не в жанровом богатстве как таковом, а в том, что все эти уровни работают на одну тему: как остаться человеком в мире, где добро всегда даётся с трудом, а зло почти всегда приходит под видом жестокой необходимости.

Это очень умная, живая и горькая проза. И чем дальше, тем яснее становится, что название романа – не ирония и не просто красивая формула. «Мастер добрых дел» здесь не тот, кто делает добро красиво или легко. Это тот, кто умеет делать его в грязи, в хаосе, в усталости, в сомнении, почти вслепую, без гарантий и без награды.

Идеализация Илана, защитный купол над героями и обесценивание женщин – вот три момента, которые меня смущают в этой книге, а временами даже возмущают. Я не могу закрыть глаза на лакуны и несуразности, о которых сказано выше. Роман ощутимо перегружен детективными линиями и техническими деталями, темп повествования неравномерен и иногда проседает, опека автора порою чрезмерна, отдельные моменты выглядят карикатурно и неуместно, финал немного предсказуем. Но вместе с тем я сознаю, что все эти особенности организма, шрамы и разрезы – неотъемлемая часть его живой, необоримой силы, его непреходящего очарования. Если бы их не было, он был бы другим, и далеко не факт, что впечатлил бы больше.

Этот текст требует уважения к себе. Он не прощает поверхностного чтения. Но он вознаграждает внимательного зрителя многоголосьем мира и идей, глубиной характеров, красотой языка. В нём есть невероятная атмосферность, этическая сложность, стилистическое единство, интеллектуальная мощь. Это не лёгкое чтиво на вечер. Это книга для долгой дороги, для зимних вечеров, когда за окном метёт снег, а внутри нужно разжечь свой собственный огонь. Это книга для чтения и перечитывания, книга-путешествие в мир, куда вновь хочется вернуться.

Это, во всех смыслах, Большая книга: по объёму, по насыщенности, по значению для литературы, и не только фантастики. Уже не просто «фантастика на уровне высокой литературы», а сама высокая литература и есть. Будь моя воля, я бы присудил ей, именно ей, премию «Большая книга».

И ещё эта книга необыкновенно хороша для того, чтобы на ней учиться. Читать и перечитывать её, изучать, «как это сделано», а затем стараться написать своё, по-своему, иначе, в чём-то лучше. Она способна вдохновлять на творческие подвиги. Люба как-то рассказывала мне, что переписывала от руки книги классиков, чтобы научиться писать. Это нелёгкий путь, но верный. Я его рекомендую всем, кто хочет научиться писать хорошо и умно, и при этом – так увлекательно, что не оторвёшься. Моя борода совсем седая, я сознаю, что мне уже не пригодится – и всё равно учусь: это такое счастье прочесть книгу, в которой всегда есть чему учиться.