ВАРГ У ВОРОТ

Из «Походных записок» рыцаря Ромуальда

1

Мой государь Варг, король свободных галлов, сидел в курульном кресле имперского царя, а сам царь Венамон стоял перед ним. Коленки Венамона мелко тряслись, лицо его, оплывшее жиром, шло красными пятнами, а между ног по калазирису быстро расползалось мокрое пятно.

– Ты обмочился, герой. Если все аморейские военачальники такие храбрецы, то через месяц я буду пировать в Миклагарде, сидя на хрустальном троне твоего императора. Правда, ты этого уже не увидишь. Твоё здоровье! – король зло ухмыльнулся, высоко поднял флягу с вином и разом опрокинул её в рот.

Венамон тут стал заваливаться набок, но могучий Зигфрид, первый сын короля и командир наших рыцарей, одной рукой удержал его.

– Я не военачальник… даже не военный, – только и мог пролепетать толстяк.

О да, мы, галлы, знали это слишком хорошо! В этой ходячей куче жира не содержалось ничего от воина. Он никогда и не был воином; родившись как патрис, этот человек избрал себе занятие ничуть не благородное – стал работорговцем. Ездил по миру и добывал для Империи рабов. Интриговал, обманывал, грозил местным правителям оружием, пускался во все тяжкие, но добивался своего. И был настолько искусен в своё нечистом промысле, что сам Корнелий Марцеллин, тогдашний правитель амореев, сначала сделал работорговца своим особым посланником. А потом, когда Венамона поразила подагра и он не мог более разъезжать по миру, поставил архонтом, то есть наместником, Персефоны, где мы сейчас и находились.

Я напомню, Персефона – бывшая провинция, теперь царство, на западе Империи, за горами Атласа, не такая обширная, как Эридея, Илифия или Стимфалия, но для нас куда более зловещая: половину её составляет жаркая пустыня Ведиус, а на самом севере, у подножия Атласа, стоит ужасный Оркус, город рабов. Здесь сотни тысяч несчастных со всех краёв великой Ойкумены добывают для амореев камень и руду.

Вернее, добывали. Пока король свободных галлов Варг, мой государь, высадившись у самых руин Карфагена и пройдя стремительным маршем через всю Дориду, не взял проклятый Оркус и не даровал свободу угнетённым.

Мой государь явился с армией в сто тысяч человек – теперь же у нас было втрое больше: освобождённые эргасты признали в Варге своего вождя и поклялись идти за ним хоть на край, хоть за край Ойкумены!

Германцы, персы, греки, эфиопы, дагомейцы, даже дикие скифы и далёкие склавины были здесь. Одних лишь галлов насчитали мы под семьдесят тысяч! Иные среди них, самые сильные телом и духом, вкалывали на своих поработителей четверть века и более. Мы встретили в каменоломнях старика, который был захвачен в плен и продан в рабство ещё при Круне Нарбоннском, отце моего государя, и его брата, который угодил сюда после первого вторжения на нашу землю легиона Милиссина.

Две недели назад, уверившись, что прежнее правительство Софии Юстины не в силах нас остановить, Лев XII дал ему отставку. После чего с согласия Сената и народных делегатов объявил эдикт об учреждении военной диктатуры. Диктатором со всей полнотой власти назначен был генерал-префект Марсий Милиссин, начальник аморейского Генштаба.

Мы узнали об этом в ста километрах от Оркуса, и государь тогда не смог сдержать улыбку:

– Ох, шибко напугал наш львёнок вепря! Я громил Милиссина, когда он прятался под юбкой у Юстины, что ж, разгромлю и теперь, когда он стал диктатором!

Однако, вопреки нашим ожиданиям, сам новоявленный диктатор на защиту Оркуса не прилетел. Видать, не мог себе представить, из-за обычной своей княжеской спеси, что мы способны взять город рабов! Всё, что диктатор сделал, это велел одному легиону из Персефополя и двум из соседней Илифии выдвинуться к Оркусу. Из этих трёх прибыть сюда успел лишь первый, на свою погибель… Мы смяли его, а всем, кто сдался на милость короля, он гарантировал жизнь и свободу.

Итак, мы взяли Оркус малой кровью – и были, я скажу вам без утайки, весьма удивлены, когда обнаружили здесь самого Венамона, который вообще-то правил далеко отсюда, в столице своего царства. Оказалось, что диктатор приказал архонту оторвать мослы от своего насиженного трона в Персефополе, явиться в Оркус вместе с легионом и отстоять город рабов любой ценой.

– Разумно, – кивнул мой государь, когда узнал об этом, – я всегда подозревал у Милиссина зловещее чувство юмора. Здесь тысячи людей, которых Венамон лично продал в рабство. Сделавшись свободными, они готовы разорвать его голыми руками!

Государь словно в воду глядел. Венамон был силён лишь перед рабами, и то, когда они в цепях. Нас, варваров, иначе, как рабов, он не воспринимал. Похоже, и до самого конца не верил, что свободные способны сокрушить стражников и легионеров, преодолеть все городские укрепления и захватить проклятый город. Когда он это понял, бросился бежать. Но было поздно: мы подбили моноплан наместника на взлёте и вытащили его, трепещущего от страха, прямо из кабины.

И тут же мне пришлось спасать Венамона от самосуда! Да, этот человек был редким, даже для аморея, негодяем и преступником в глазах всех галлов, но теперь для нас он важный пленник, это значит, что судьбу его решит король. Мне пришлось терпеливо объяснять эту простую истину десяткам разгневанных воинов. А тем, кто оказался глух к словам рассудка, доказывать свою правоту мечом. Клянусь бородой Вотана, мог ли я представить, что буду защищать презренного Венамона от собственных товарищей по оружию? И неизвестно, как бы дело обернулось, если бы на помощь не пришёл принц Зигфрид со своими рыцарями. Вместе мы отбили толстозадого наместника и доставили его к королю, который устроил свою ставку прямо на вокзале.

Сказать по правде, Венамон и был единственной имперской шишкой, кого нам удалось взять в плен при штурме города рабов. Все остальные либо пали в битве, либо, подобно губернатору Оркуса, успели принять граин и удрали от нас к своим чудищам-аватарам. Спрятанную в тайном кармане калазириса капсулу с граином нашли и у наместника, но было непохоже, чтобы трусливый Венамон собирался ею воспользоваться. Он легко гробил чужие жизни, ценя их не выше медного обола, но за свою никчёмную жизнь цеплялся отчаянно и обречённо.

Настоящее имя этого человека было Авл Помпилин, но все называли его Венамоном, по имени древнего жреца и путешественника из страны Кемет. Сейчас страна Кемет, как всем известно, находится под властью амореев, разделена на два имперских царства – собственно Египет на севере и Нубию на юге. Лукавые амореи полагают себя верными наследниками древних египтян. А по-моему, амореи взяли у египтян всё дурное, вроде почитания фараона «богом», и похоронили всё хорошее. Я однажды побывал в Александрии, разговаривал с учёными ивримами, хранителями знаменитой Александрийской библиотеки, они и рассказали мне, как это было.

Опорожнив свою флягу, король рыгнул и произнёс:

– Пока ты тут бегал от нас, мы перехватили послание твоего господина. Знай же, что Лев, за триумфальную твою победу надо мной, заранее присвоил тебе чин комита. Эй, Ромуальд, ты понимаешь в аморейских побрякушках, скажи мне, насколько важен этот чин?

– Очень, – ответил я, – это второй чин в имперской табели о рангах. Выше комита только консул, а консул, как ты знаешь, чин лишь для правителя-чати и для принцепса, главы Сената. Насколько мне известно, только четверо из двенадцати архонтов нынче носят чин комита… теперь, стало быть, их пятеро.

Государь усмехнулся.

– Ну, этот не считается. Хотя, мне наплевать, пусть будет комитом, если хочет. Тебя это утешит напоследок, Венамон?

– Что… что вы со мною сделаете? – затрясся тот.

Государь вопросительно посмотрел на старшего сына.

– Повесить перед главным эргастулом, да и все дела! – ответствовал принц Зигфрид.

– По аморейскому закону вешают только плебеев, патрисам же полагается рубить голову, а этот человек патрис, – заметил я.

– Плевать мне на законы амореев, – засмеялся Зигфрид, – у нас один закон: воля моего отца, нашего короля!

Это было истинной правдой. В отличие от Империи, где власть была разделена между множеством людей и собраний, у нас всё решал государь. Он издавал и толковал законы, он командовал людьми, и сами жизни каждого из нас были в его власти.

И это было справедливо, поскольку Варг – наш вождь, приведший нас к свободе. Он не только владел жизнями галлов, но и отвечал за них перед богами. Никто из нас не смел поставить под сомнение власть и волю нашего короля. Этим наш великий государь отличается от «Божественного» императора, который вроде может всё, но на деле ничего не может вообще – сам Локи голову сломает, разбираясь, кто и за что у амореев отвечает, и отвечает ли вообще. А когда единой воли в государстве нет, это государство слабое, больное: что мы и видим всякий раз, когда вступаем в схватку с амореями. Не потому ли сами амореи стонут меж собой, что их великая империя – не более чем колосс на ногах из глины?

– Ты слышишь, Венамон? – промолвил государь. – Мой сын предлагает тебя повесить. И это, сказать по правде, будет куда милосерднее, чем поступал ты с галлами.

– Я только исполнял приказы…

– Ну, да, – зло ухмыльнулся государь, – с особым рвением их исполнял! За это тебя следовало бы отдать толпе… Но я придумал тебе кару пострашнее.

Злосчастный пленник, чуть живой, вновь попытался скрыться от короля в пучине беспамятства. Крепкий тычок со стороны принца вернул его к действительности. Ужас Венамона легко было понять: государь галлов к подданным своим был справедлив, но к врагам – жесток и беспощаден, слухами о его варварской свирепости полнилась вся Ойкумена. Признаюсь, я было подумал, что государь сейчас велит бросить жалкого имперского наместника в каменоломни и замуровать, покуда живого, там, где ещё день назад вкалывали на своих господ-амореев рабы-галлы – да, это было бы вполне в духе государя – поэтому следующие его слова меня ошеломили:

– Я тебя опускаю.

Сказав это, государь расхохотался, так громко и звучно, как умел только он один хохотать – что задрожали стены. Я успел заметить недоверие, непонимание и обиду в глазах принца Зигфрида. Но, приученный отцом к порядку, он ничего не сказал. Свинячьи глазки Венамона заморгали и пустили течь. Должно быть, негодяй своему счастью не поверил, подумал, король над ним издевается, чтобы, помучив вдоволь, потом казнить самой лютой смертью. Как поступил бы сам Венамон, окажись Варг в его власти.

Но государь был не таков, он никогда не мучил людей ради своего удовольствия, если пытал – то только ради дела.

– Я отпускаю тебя к твоему императору, – отсмеявшись, повторил мой государь. – Пусть слуги приведут тебя в порядок, затем сядешь здесь на дромос и отправишься вместе с моим верным Ромуальдом в Миклагард. Передашь Льву моё послание.

– Какое послание?.. – пролепетал Венамон, похоже, ещё не веря своему счастью.

– Себя! – рявкнул на него государь. – Ты и будешь моим посланием! Как живое свидетельство моих мирных намерений. Я мог бы оторвать тебе башку и был бы в своём праве, но нет, я больше не желаю крови. Пусть Лев поймёт, что крепкий мир – вот всё, что я желаю между ним и мною!

– Божественному Льву понять это будет непросто, когда узнает он о том, что здесь произошло…

Венамон сказал это и тут же сморщился под мрачным взглядом государя.

– Я пришёл на вашу землю не как разбойник и не как завоеватель. А только для того, чтобы вернуть свободу моим братьям! Теперь, когда я сделал это, мне больше ничего не нужно от Империи. Золота нынче у меня довольно, а на чужие владения я никогда и не зарился. Вся моя Галлия в десять раз меньше вашей державы, но мне её достаточно. Мне нужен только мир! Я хочу, чтобы народ свободных галлов трудился на своей земле, не опасаясь зла от амореев. Теперь ступай, тобой займутся слуги. А всё, что нужно, передаст твоему императору Ромуальд, я наделяю его всеми полномочиями моего посла.

– Спасибо тебе, – жалкий наместник Персефоны попытался упасть в ноги королю, однако принц Зигфрид ему это не позволил. – Ты благороден; но всё равно я на этом свете не жилец. Ты знаешь, что у нас теперь военная диктатура, а диктатор Милиссин не жалует побеждённых; тем паче, тех, кто побеждён тобой и кого ты милостиво отпускаешь сам. Он ненавидит тебя, и едва я предстану перед ним, диктатор велит меня казнить… я даже не успею засвидетельствовать твоё необыкновенное миролюбие и истинно королевское благородство перед лицом Божественного Льва…

– А это уж твоя забота, как оправдаться перед Милиссином! Как раз задача для такого ловкого плута и болтуна, как ты!

Потом, когда пленника увели и мы с государем остались одни, он сказал мне:

– Я опять отправляю тебя в неизвестность, в самое логово врага. Может, на верную смерть! Прости меня, мой друг, но у меня нет никого, кто справился бы лучше.

Теперь настала моя очередь смеяться:

– Как будто в первый раз! В отличие от амореев, галлы смерти не боятся. Если погибну – что ж, прилетит валькирия и заберёт меня с собою в Вальхаллу! Буду там твоим послом при Вотане, раз уж ты решил из рыцаря на старости лет сделать дипломата!

Государь помотал головой. Как и прежде, он не верил ни в каких богов и полагался только на себя, да на своих товарищей и верные мечи.

– Нет, ты мне нужен здесь. Пусть мудрый Вотан погодит, ему не к спеху. А мне к спеху! Мне нужно, чтобы ты поговорил со Львом. И с Милиссином. И с другими, кто решает в Миклагарде. Ты должен разобраться, что там происходит. Почему мне так легко отдали Оркус?

– Легко?!

Государь кивнул.

– Марсий Милиссин как полководец мне не ровня, но он далеко не дурак. И кто угодно, только не трус! Так почему он не дал мне сражение? Чего на самом деле хочет? Может, его там кто-то за руки удерживает? Для амореев эргастулы Оркуса – основа их рабовладельческого хозяйства. Сегодня я освободил сотни тысяч рабов, нанёс по устоям Империи удар сокрушительной силы. Но почему, если это понимаю я, то не понимают они? А если они понимают, то почему не отстояли город? Почему бросили на защиту Оркуса такое мелкое ничтожество, как этот Венамон, почему не послали опытного генерала с тремя-четырьмя легионами? Почему даже не попытались атаковать нас с воздуха, как они любят? Теперь-то мне нашлось бы, чем встретить их бомбардировки, но ведь они даже не пытались нас бомбить!

– Да, здесь что-то не так, – согласился я. – Дело тёмное, как, впрочем, и всегда у амореев.

– Ну, вот и разберись на месте, где подвох. Чего мне дальше ждать от них?

– Если меня убьют или упрячут за решётку, это и будет их тебе ответом.

– Нет, я не верю, что они поступят как последние глупцы, – мрачно заметил государь. – Ты мне как брат, мой первый друг и первый же советник. Они это знают. Амореи должны понимать, что сила на моей стороне, и я волен стереть с лица земли не один их город, если только захочу.

– Надеюсь, не глупцы. Что будешь теперь делать?

2

Государь встал, подошёл к столу и развернул большую карту Северной Африки. Империя амореев занимала её всю, от Средиземного моря на севере и до великих рек Маат и Анукис на юге. Всякий раз, когда мы с государем смотрели на эту карту, нас охватывали одни и те же чувства. Империя была воистину огромна, даже по сравнению с Галлией, вновь объединённой волею великого короля. Каждое из двенадцати имперских царств, взятое по отдельности, было или как наша Галлия, или превосходило её, а такие царства, как Стимфалия или Метида – больше в два-три раза. А по населению – и подавно, на порядки. В одной только Илифии народу жило свыше шестидесяти миллионов, а во всей нашей Галлии – от силы, миллионов шесть.

Каждое имперское царство на самом деле – отдельное государство, архонты не только называются царями, по-нашему – риксами, но и правят как цари, ведь центральная власть в их внутренние дела почти не вмешивается. Миклагарду нужно лишь, чтобы жители поклонялись аватарам, признавали императора-августа богом, платили налоги и поддерживали порядок. У архонтов даже есть право чеканить собственную монету, правда, не золотые солиды, а серебряные денарии. Более мелкие по аморейским понятиям правители, экзархи их колоний и архонты-федераты, имели право выпускать лишь медные оболы. Мой государь тоже выпускал свои оболы, когда был герцогом Нарбоннской Галлии, архонтом-федератом под Империей.

Зато теперь у нас есть собственная золотая марка, с достоинством не ниже, чем у имперского солида, с профилем нашего короля. Каких-то десять лет тому назад это показалось бы сказкой, но мы сумели сделать сказку былью! Поэтому размеры аморейской державы и её показное величие нас больше не смущают так, как прежде.

– Мерлин хочет, чтобы я её разрушил, – мрачно сказал между тем государь. – Но Мерлин мечтатель, а я реалист. Моей жизни не хватит, чтобы покончить с Империей. Да и сам я не желаю ей погибели! Пускай амореи живут, как хотят. Но и нам пускай жить дают, как хотим мы! Послушай меня, друг. В этом году мне будет пятьдесят, ровно столько было моему отцу, герцогу Круну, когда он прекратил войну и поклонился амореям. А мне было в ту пору двадцать три. Как Харальду теперь! Но я уже был воином, и не слабей отца, мы вместе дрались в битвах. Он потому и поклонился амореям, что не хотел оставлять войну мне в наследство. А я тогда не понял его мудрости, сам развязал войну, ещё похлеще отцовской… вот и воюю до сих пор, как видишь.

– Варг, не кори себя. Мы это обсуждали много раз. Ты развязал войну, но ты и побеждаешь в ней! Ты дал свободу галлам и возродил единую державу после столетий унижений и раздоров.

– А что после меня, Ром? Ты об этом задумывался? Пока везёт, но если завтра вдруг словлю шальную пулю? Что будет с государством? Я мыслю так: едва меня не станет, амореи вновь накинутся на нас, чтобы вернуть свободных галлов под своё имперское ярмо. Я не желаю уносить с собой в могилу все надежды моего народа. Не хочу оставлять войну в наследство Харальду. Ты видишь, какой из Харальда воин…

Я это видел, понятное дело. Ещё бы мне не видеть – я был наставником принца с его юных лет. И если в науках наследник короля преуспевал, то к ратному делу точно не имел стремления. Как такое могло получиться, сам не пойму! Ведь он рождён от короля-воина и галльской девушки, а не от книжников или салонных див! Так или иначе, воин из Харальда рос херовый, и это было главной головной болью моего государя.

Конечно, рядом всегда был Зигфрид, старший-то сын короля сам великий рыцарь, но Зигфрид был бастард, к нашей печали. Яснее ясного, при всём авторитете короля, никто из галльских графов и баронов власть бастарда над собою не признает.

Ещё как будто оставался Свенельд, средний сын, законный принц. Но как забрали его у нас амореи двадцать пять лет тому назад, так Свенельда и след простыл. Не знаю, жив ли он вообще, а если жив, то помнит ли о своём отце, о нашем государе.

Так что оставался Харальд. Отличный получился бы король – разумный, осторожный… когда бы не пришлось ему опять сражаться за свободу!

Государь словно подслушал мои мысли.

– Мы, галлы, навсегда останемся варварами в своих лесах, так никогда и не сумеем отстроить мирную жизнь, если всё время будем воевать с амореями. Это нужно прекратить! И прекратить сейчас, пока я в силе, а они слабы. Пока я властен навязать свои условия и убедить Империю принять их. Да… Навязать-то я могу, а убеждать тебе придётся, Ром!

Я это понимал. Я рыцарь, а не дипломат! Но рыцарей у государя нынче много, а дипломатов, почитай, и нет совсем. Пока мы были варварами под империей, мы не нуждались в дипломатах. Пришлось осваивать их ремесло с нуля. И вот теперь мне надлежит устроить королю дипломатическую победу. Задача не из лёгких!

Государь склонился над картой, его палец сместился влево, к западу, туда, где на побережье Западного океана лежала Илифия, богатейшее среди имперских царств.

– Отсюда до Викториополя три дня пути, от силы – пять. Я могу взять его сходу, пока ты будешь добираться до Миклагарда.

Викториополем называли новый город, который Медея Тамина, архонтесса Илифии, выстроила для Виктора V, прежнего бога-императора амореев. Виктор счастливо прожил там последние годы и умер, только когда мы взяли в плен его наследника, нынешнего императора. С тех пор Викториополь потерял значение и захирел, но амореи до сих пор считают его священным. Хотя у них, куда ни ткни, везде будет священная земля!

– Бьюсь об заклад, если ты сделаешь это, диктатор Милиссин со стыда бросится на меч, как в своё время Марк Антоний. Но перед тем велит вздёрнуть меня и всех галлов, кто напоминает ему о тебе.

Государь задумчиво почесал бороду, он делал так всегда, когда приходилось выбирать из двух зол.

– Нет, это нам не подходит… – его взгляд сместился ниже по карте, туда, где в широкой дельте реки Маат стоял Гелиополь, крупнейший город Запада, столица Илифии. – Далековато! Тем более, с армией не только рыцарей, но и рабов. Но я за десять дней дойду. Ну, не за десять – за пятнадцать.

– А смысл? Чего ты думаешь добиться, захватив Гелиополь? Ещё учти, Медея Тамина – далеко не Венамон. Легко не будет.

– Я это знаю, – криво ухмыльнулся государь, – у неё есть яйца. Бьюсь об заклад, гелиопольская царица придержала те два легиона для себя, наплевав на приказания диктатора. Потому они сюда и не явились. Помню, Тамина с Милиссином всегда не ладили!

Да, это были наши старые знакомые. При первом нашем восстании, когда ищейки легата Милиссина разыскивали Варга, чтобы уничтожить, агенты Тамины нарочно путали их следы. Так что, в некотором роде, благодаря Тамине мой государь и выжил в ту нелёгкую пору. Ну, и потом много всего было, что против воли крепко повязало её с нами…

А пятнадцать лет назад, ещё будучи законным, с точки зрения имперцев, герцогом нарбоннских галлов, мой государь был в Гелиополе с визитом. Я помню, как она сидела на троне из слоновой кости в своём дворце над океаном, одетая как птица феникс, а герцог ей преподносил богатые дары нашей земли. Взамен Тамина издала указ, по которому мы получали право торговать в её царстве без пошлин. Для нас тогда это была огромная победа! Две трети всей нашей торговли с амореями приходились на Илифию. А восемь лет назад Тамина наградила нашего государя золотым орденом Феникса, это высший знак отличия в её провинции. Умная-то умная, но даже она тогда не представляла, что пройдут всего полгода, и Варг снова станет для Империи самым злейшим из её врагов, и орден тот придётся спешно отзывать, а от указа о свободной торговле отрекаться.

Но государь, однако, оставил медаль ордена себе, на память. Медея Тамина, архонтесса Илифии, была одной из немногих среди амореев, кого он ценил и уважал. Да и как было не уважать, если она, не имея княжеского звания, держалась на троне Илифии уже более двадцати пяти лет, правила ею умело и твёрдо, как самостоятельный монарх, и так преумножила богатства «золотого царства», что даже личные враги Тамины в Миклагарде не смели заикаться об её уходе.

– У амореев всё не как у людей, – вздохнул мой государь. – Их женщины умнее и смелее их мужчин. С их женщинами всегда нужно держать ухо востро.

– Но у их женщин больше слабостей, чем у мужчин.

Государь кивнул.

– Ага. Если бы на месте Софии Юстины был правитель-мужчина, то он бы раздавил меня как таракана, как клопа – немедля раздавил бы, не позволив войти в силу!

Тут появился Харальд и прервал наш с государем совет. Наследник государя облачён был в полный немейский доспех, какие носят легионеры. К нашему удивлению, доспех этот был весь заляпан кровью. Неужто сам Донар услышал наши мольбы и сделал принца воином? Стало быть, не зря государь взял своего наследника на настоящую войну!

– Я отправляю Ромуальда в Миклагард, – сказал король сыну. – Ты помнишь, зачем?

Кронпринц покраснел. О главной цели моей миссии, да и всей нашей военной кампании, знали только мы трое.

– Вижу, что помнишь, – кивнул государь. – Это хорошо. Итак, ты выбрал?

– Отец, они на это не пойдут, – с печалью сказал Харальд. – Они не согласятся. Они сочтут твою идею оскорбительной для своего имперского достоинства, а миссию наставника – безумной. Ты только зря погубишь Ромуальда! Прошу тебя, не совершай ошибки. По-моему, лучшее, что ты можешь сейчас сделать – это увенчать освободительный поход сегодняшней победой и вернуть всех галлов домой. Ты уже добился большего, чем любой из твоих предков со времён самого Гейзериха. Возьми своё и отступи!

Вот так воин! Как можно сомневаться в таком деле? Что ты за воин, если заранее пророчишь поражение? Я был разгневан и разочарован, что уж говорить о государе. Он сказал:

– Харальд, я тебя не спрашиваю, что мне теперь делать. Мне от тебя нужно одно: которую из принцесс ты выбираешь?

Король кивнул мне, я достал папку и раскрыл её перед Харальдом. Слева – золотоволосая прелестница, справа – черноволосая. О чём ещё тут говорить? Ты пальцем ткни, какую выбираешь, все остальное сделают за тебя!

– Отец твой хочет тебе добра, а Галлии – долгожданного мира, крепкого мира с амореями, – сказал я. – Твой брак с одной из кесаревен, дочерей Льва Фортуната, закрепит этот мир. Вся Галлия, вся Ойкумена убедятся, что государь свободных галлов ровня императору надменных амореев, а наше государство – их Империи! После такого брака амореи не посмеют больше обзывать нас варварами.

– Хотя мы варвары и есть, и в этом наша сила, – осклабился мой государь. – Итак, кого ты выбираешь – беленькую, Феофанию, или чёрненькую, Филицию? Не выберешь – я выберу сам, за тебя. А тебе останется надеть кольцо на палец!

Харальд пуще прежнего покраснел, весь залился румянцем. Глаза б мои на такое не смотрели! Сам точно девка на выданье – и это законный наследник королевства галлов!

Но тут, похоже, Харальд сам уразумел, что отговаривать отца пустое дело, надо выбирать. Он посмотрел на беленькую, потом на чёрненькую, потом опять на беленькую и снова на чёрненькую… Потом поднял взгляд на отца и сказал:

– Я выбираю чёрненькую. Кесаревну Филицию. Да. Я хочу на ней жениться.

Государь помрачнел, удивлённо тряхнул гривой вороных волос.

– Не понимаю тебя, сын. Ты с беленькой с этой знаком, мы все с ней знакомы. Почему не её? И она красивее, по-моему. Есть титьки и хороший зад, может рожать тебе детей. Или я ничего не понимаю в женщинах!

– Фани меня ненавидит… – прошептал Харальд.

– Что за чушь! Кто вбил это тебе в голову? Скажи мне, я велю его повесить! Ненавидит? Из-за того, что я когда-то захватил её отца-императора, ну, и она со своим братцем под руку попалась? Ерунда! Детей никто не обижал, сам Ромуальд следил за этим. Галлы с детьми не воюют. Семь с половиной лет прошло с тех пор, а дети быстро забывают.

– Она ничего не забыла, я знаю… Отец, ты спрашивал меня, кого я выбираю. Я выбираю чёрненькую, Филис.

Король придирчиво посмотрел на второй портрет. Хотя мы с государем это делали уже не раз, рассматривали их портреты, взвешивали все за и против. Так что зря наш парень думает, что государь не разобрался! Разобрался. Вот только ни ему, ни мне не приходило в голову, что Харальд выберет Филицию. Мы-то её совсем не знали, а слухи были разные. Достаточные для того, чтобы нам быть настороже.

– Чёрненькую, говоришь? Не понимаю я тебя. И что ты в ней нашёл? Глаза большие и лицо красивое, но тебе ж не только на лицо глядеть? Где титьки? Титек нет. И остального. Такая тонкая, что на мальца похожа. Думаешь, сможет выносить тебе сыновей? Не забывай о главном королевском долге, Харальд.

Мы говорили с принцем полчаса, так и эдак склоняли его проявить благоразумие. Но Харальд оставался непоколебим. Ну что ж, хотя бы в этом он наследует отцу!

Потом Харальд ушёл, наступило время и мне прощаться с государем. Доложили, что дромос в Миклагард готов к отбытию, злосчастный Венамон уже там, трясётся над своей судьбою. Со мной также отправятся с десяток аморейских служек и семь бесстрашных рыцарей, в чьей верности мы с государем уже неоднократно убеждались.

Как ни странно, обычной бюрократической тягомотины со стороны Миклагарда не было. Через час после нашего запроса оттуда прислали специальный указ военного диктатора, в котором Милиссин обязывал всех причастных к делу чиновников обеспечить скорейшее прохождение нашего поезда к Темисии, как сами амореи называли свою огромную, помпезную столицу.

Но это, понятное дело, не значило, что нас там ждёт тёплый приём. Это могло означать и противоположное – что диктатору, разъярённому чередой унизительных поражений, не терпится скорее нас заполучить и показательно казнить, в назидание всем галлам, целой Ойкумене. Указ написан был без всякого дипломатического лицедейства, без политической трескотни, без риторических красивостей, рубленым слогом солдата. Не было сомнений: указ писал сам Марсий Милиссин, наш давний и наш злейший враг, поклявшийся священной клятвой Фортунатов уничтожить Варга. И это не прибавило нам оптимизма.

Давно не видел я моего боевого товарища и государя в такой суровой задумчивости, как в эти последние минуты перед нашим расставанием. О чём он размышлял? О том, что больше мы, скорей всего, не свидимся? Менее крепкий духом человек мог бы отменить миссию. Или хотя бы отложить. Но я прекрасно понимал, что государь так не поступит. Мы знали, на что шли, когда пошли за ним. А я знал лучше всех.

Прощаясь, государь сказал мне:

– Насчёт слов Харальда. Забудь о них. На кого я укажу, ту и возьмёт в жёны мой законный наследник. Это дело слишком важное, чтобы доверять его мальчишке.

– Так мне просить для Харальда руки принцессы Феофании?

– Нет, ты попросишь руку дочери Льва Фортуната, августа аморийцев. Именно так ты скажешь это Льву. Пускай наш львёнок со своими присными сами решают, какую из сестёр, прекрасных кесаревен, отдать свирепому варвару на заклание. Пожалуй, я оставлю им лишь этот выбор. Кого из двух они выберут, ту и возьмём.

– А если никого не выберут, начнут, по своему обычаю, тянуть переговоры?

– Тогда я их потороплю!

Мой государь сам провожал нас на перроне. Я еще долго наблюдал его могучую фигуру из окна посольского вагона. Государь возвышался над всеми, кто стоял с ним рядом. Потом наш дромос, набрав ускорение, немного взлетел над рельсами, ещё прибавил скорость, и вокзал исчез вдали.

Если моя миссия будет успешной, со временем такие удивительные поезда появятся и в нашей Галлии.

Я приказал привести Венамона.

– Начнём всё заново, ваше превосходительство. Забудем на время о том, что вы делали с галлами и что делал я, сражаясь против вас. Подумаем о том, что нужно сделать. Для начала, нужно сохранить вам жизнь. Сегодня я уже спасал вам жизнь, когда ей угрожали воины моего государя. Теперь вашей жизни угрожает сам диктатор Марсий Милиссин. Спасти вас от него будет сложнее, но я постараюсь. Садитесь и рассказывайте всё, что знаете о диктаторе. Потом о тех, кто может нам помочь спасти вас. Рассказывайте всё и обо всех, кто принимает важные решения в столице.

Я произнёс эти слова и в тот же миг вдруг понял, что мне нравится быть дипломатом. Не меньше, чем быть рыцарем. Клянусь задницей Локи!

3

Отправляясь в свою первую дипломатическую миссию, я понимал, что амореи будут хитрить и изворачиваться, они иначе не могут. И оказался прав!

Это проявилось сразу, как только мы отбыли из Оркуса. Наш дромос пустили не главному, а по окольному пути. Вы спросите, как я это понял? Вся карта Империи и имперских железных дорог была у меня в голове, я её выучил загодя. Знал, где какие станции на главной магистрали между Оркусом и Дором, крупнейшим транспортным узлом Империи. Дор расположен к северо-востоку от Оркуса. Так вот: наш дромос направился не на северо-восток, а прямо на восток. Я это понял даже и без компаса, по звёздам.

На следующее утро, конечно, никаких промежуточных станций не было. Дромос шёл по безжизненной пустыне вдоль границы Дориды с запретным царством Метида. И шёл он медленно, намного медленнее, чем должен был идти. Как полномочный посол моего короля, я потребовал объяснений у начальника дромоса. Его ответ был предсказуем: нас пустили в обход главного пути «в целях безопасности». И потому же сбавили скорость. Такие, мол, у них здесь правила.

Никак на это повлиять я здесь не мог. Если кто и мог, то государь со своей армией. А мне и моим товарищам пришлось набраться терпения. По крайней мере, амореи нас не задирали, вели себя с нами достойно, кормили много и вкусно. Может быть, надеялись, что мы расслабимся, сомлеем, успокоимся? С них станется. Если такие надежды и были, мы им не поддались.

За двое суток пути вдоль границы с Метидой наш дромос ни разу не остановился.

Наконец, к середине третьего после отбытия из Оркуса дня мы пересекли по мосту канал Крафис, который служит границей имперских царств Дорида и Ливия. Пустыня продолжалась, разве что в Ливии стали попадаться станции, но дромос проходил их без остановок. И он по-прежнему следовал строго на восток, обходя столицу Ливии Нефтис и другие ливийские города. Скорость заметно прибавилась.

Смотреть за окном было нечего. Всё время я проводил в беседах с Венамоном и другими амореями. Раз уж мне пришлось стать дипломатом, я должен был понять этих людей. Не как врагов, а как партнёров, тех, кто может дать полезные в моей миссии сведения. Да и просто поболтать за жизнь. Иногда такое открывается, что и не ждёшь. Кто знает, может, расскажу об этом в другой раз.

Ещё через сутки я заметил, что мы сменили направление на юго-восток, вглубь материка. Пустыня постепенно наливалась жизнью. За окнами проносились богатые оазисы, а в них небольшие города, кое-где были монастыри, затем постройки неизвестного мне назначения. Потом появилась зелень, луга, подлески, озёра, леса.

На исходе пятого дня нашего путешествия начальник дромоса сообщил мне, что мы пересекли границу Эридеи. Это центральное и самая населённое среди имперских царств. В одной только Темисии – то бишь, в Миклагарде – живут, страшно себе представить, больше двадцати миллионов человек! Туда-то мы и направлялись.

Готов биться об заклад, что нас нарочно привезли в имперскую столицу ночью. Чтобы мы ничего не увидели и нас никто не увидел. Это понятно – миссия секретная, причём для обеих сторон.

Но всё же кое-что мне удалось увидеть. Сначала – море огней впереди, и я понял, что это уже Темисия. Потом – жерло тоннеля, дромос влетел в него с огромной скоростью. В тоннеле при движении состава раздавался рёв, как будто целая стая медведей рычит прямо в ухо. Не скрою, мы, к такому непривыкшие, сперва изрядно напугались. Но виду амореям не подали.

Весь оставшийся путь дромос прошёл под землёй. В конце концов остановился. Я увидел здоровенную пещеру, искусно отделанную мрамором. В ней всё светилось и блистало. Все наши рыцари раскрыли рты от восхищения.

Я спросил Венамона, где мы, и он ответил – мы прибыли на подземный вокзал Фортунатов, этот вокзал находится прямо под Палатинским, то есть главным императорским дворцом. Редчайшая честь…. да, в другой момент была бы честью, шёпотом добавил Венамон.

Он был ни жив ни мёртв, весь серый, сморщенный от страха, но вместе с тем – упавший духом, покорившийся своей судьбе. Такова натура амореев! Внутри они рабы. Поэтому мы их и побеждаем, несмотря на всё их превосходство в ресурсах и вооружении.

Как только дромос остановился и двери отворились, в наш вагон вошли легионеры, человек десять, в чёрных мундирах регулярной имперской армии. Их вёл офицер с тремя звёздами претора. Не говоря ни слова, он кивнул своим воинам в сторону Венамона. Того подняли и повели к выходу. Не скрою, в тот момент мне стало даже жаль этого негодяя. Я проводил его взглядом.

Претор подошёл ко мне.

– Посол Ромуальд?

– Да, это я.

– Диктатор примет вас немедленно.

– Мои люди…

– Нет. Только вас. Ваших людей разместят. Мы гарантируем им безопасность. Следуйте за мной.

К такому я был готов, как и мои товарищи. Мы знали, на что шли. Король велел нам блюсти достоинство, подобающее свободным галлам. Это значило не вступать в напрасные пререкания с амореями. Понятное дело, они хотят разделить нас, чтобы ослабить. Пустые ожидания: мы даже порознь остаёмся вместе.

Итак, я отправился вслед за претором. Нас сопровождали ещё три легионера, каждый в младшем чине декуриона. Мы прошли по перрону подземного вокзала, поднялись по лестнице, миновали несколько пролётов, наконец, подошли к лифту. Повсюду была символика Дома Фортунатов – стилизованные под греческую букву «Ф» венки и колонны, затем лавровые и оливковые ветви, колосья, короны, гербы и рисунки богов.

Двери лифта отворились, мы зашли, и лифт поехал вверх. Он ехал долго, должно быть, поднимался на несколько ярусов пирамиды Палатиума, а ведь это сотни метров ввысь. Но что здесь делает диктатор, в императорском дворце? Разве он не должен быть в Квиринале, резиденции имперского правительства, чью власть отныне замещает? Везде загадки.

Лифт привёз нас на ярко освещённый этаж, где у редких дверей стояли посты легионеров. Я бросил взгляд на часы. Начало шестого утра! В этот час в январе ещё темень, но ведь здесь, в южных широтах, светает очень быстро. Проверить это я не мог: мы шли по коридору без окон. Наконец, остановились у одной двери. Она открылась, пропуская нас в приёмную.

Там была женщина-секретарь, тоже военная, в чине пропретора. Она кивнула и сказала подождать. Ждали недолго. Ещё одна дверь отворилась, и меня пригласили войти.

Это был огромный кабинет в типичном имперском стиле, с массивным центральным столом и начальственным креслом за этим столом, с амфитеатром меньших кресел и столиков для чиновников и посетителей, с видиконовыми зеркалами на столе и около стола, ну и, конечно, с непременной статуей царствующего императора в отдельной нише.

А посреди этого кабинета стоял, расставив ноги и скрестив руки на груди, сам Марсий Милиссин. За двадцать с лишним лет, что я его не видел, он сильно постарел и погрузнел, но держался прямо. Сколько ему теперь? Под шестьдесят, наверное. Он был в чёрном с золотым шитьём мундире генерал-префекта регулярной армии.

– Так-так, – сказал мне диктатор, – я ждал, что послом Варга станете именно вы. Единственный среди мятежных галлов, кто не вызывает страстного желания тотчас убить его.

– Я уполномочен передать вашему высокопревосходительству предложения моего государя, короля свободных галлов. Король Варг желает завершения войны и мира, крепкого, справедливого, равноправного мира между нашими странами.

Милиссин нахмурился. Не пригласил меня за стол, не предложил сесть, да и сам остался стоять, где стоял. Раз так, я встал напротив и начал говорить.

Он меня слушал, не перебивая. Только иногда хмурился, отводил взгляд, потом снова смотрел на меня – тяжело, мрачно, но без явной неприязни.

В том месте, где я упомянул о брачном союзе кронпринца Харальда и дочери Льва XII, лицо диктатора, как мне показалось, налилось яростью и злобой. Но он сдержался, ничего на это не сказал. Да, Марсий Миллисин был наш старый, убеждённый, но при этом честный, откровенный враг. Мы знали, что с ним можно иметь дело. Лучше с ним, чем с гражданским правительством, которое всего боится, за свои дела не отвечает и само не знает, чего хочет.

Когда я закончил, воцарилась тягостная пауза. Ответа не последовало. Диктатор посмотрел на свой наручный когитатор, поднёс его ко рту, что-то произнёс. Перевёл взгляд на меня.

– А теперь повторите для Божественного Льва. Только покороче!

Вот так поворот. Мы думали, что встречи с императором придётся добиваться. А тут мне её сами предлагают. Хорошо уже то, что наши предложения не отвергаются с порога. Хотя, не стоит обольщаться.

– Я готов. Когда?

– Сейчас.

И мы опять пустились в путь по длинным коридорам Палатинского дворца. Первым шёл диктатор, за ним два ликтора, я следом, и ещё двое за мной.

Мы поднялись на три этажа и вступили в некую живую галерею. Или это был императорский сад? Может быть, императорский лес? Как назвать это удивительное буйство живой природы внутри главного императорского дворца?

Более всего у амореев меня изумлялся их умению заключать природы в свои циклопические дворцы-склепы. Ещё тогда, в первый раз, почти что три десятилетия назад, когда я приходил сюда, в Палатиум, вместе со своим наперсником и господином, в ту пору ещё принцем Варгом. А принц сопровождал отца, герцога Круна, в его горестном путешествии на поклон к Виктору V, земному богу амореев.

Да, с тех пор много воды утекло, очень много. Крун умер, на престол взошла Кримхильда, его дочь. Но только Варг был нашим настоящим герцогом. Он поднял восстание против имперской власти. Легионеры из-за моря восстание подавили, принц угодил в темницу, где его должны были казнить. Но он выжил и всех одолел! Потом ему, конечно, пришлось для виду поклониться амореям и принять отеческий престол уже от них. Бесноватая Кримхильда убежала в Миклагард. А Варг остался на своей земле, остался ею править. Но каждый день мы наблюдали, как трепещет над донжоном герцогского замка имперский стяг, знамя галльской несвободы, а на площади у замка возвышается огромная статуя «Божественного Виктора», символ нашего унижения, которое казалось бесконечным.

Сам Виктор Фортунат, хотя казался вечным, в конце концов тоже умер, отправился к своим чудовищным богам. Когда это случилось, статую «бога» амореев под улюлюканье нарбоннцев скинули наземь, а потом расплавили, чтобы сделать из неё мечи и этими мечами убивать легионеров. А стяг сорвали и сожгли. Но это больше не было мятежом – мой друг и государь Варг лишь возвращал своё. Мы ждали этого долгие годы. И мы к нему готовились, как только могли. И когда день освобождения настал, мой светлый государь заново объединил Галлию и сделался её королём.

С тех пор прошли годы и годы. Звезда Варга взошла, чтобы уже не угаснуть. Империя огрызалась, как могла, но он её побеждал. Он поклялся именем отеческих богов, Вотана, Донара и даже проныры Локи, что во всей Галлии не будет статуй «Божественного» Льва, который сменил Виктора на высоком троне из горного хрусталя, не будет ни одной – и эту свою клятву исполнял, как мог.

Но была у него ещё одна клятва. Клятва самому себе, в своей душе. Я первым узнал от Варга, в чём заключается она. И отправился сюда, в Миклагард-Темисию, чтобы помочь моему другу и государю её исполнить.

Я шёл по императорскому саду-лесу и размышлял о том, как сильно изменился мир за эти годы. Мог ли я представить тридцать лет назад, что вернусь в этот дворец послом могущественного короля свободных галлов? Властителя, перед которым трепещет вся Европа? Освободителя, который открывает двери аморейских эргастулов и возвращает свободу имперским рабам?.. Мир изменился совершенно. И только этот циклопический дворец остался прежним.

У нас не будет никогда таких дворцов. Я дал бы голову на отсечение, что внутри Палатиум намного больше, чем снаружи. Как такое возможно? Должно быть, магия тому причиной – можно ли иначе объяснить? Однако если у зверопоклонников, как мы иногда называли амореев, имеется такая могущественная магия, то почему она не помогла им против нас? Ни дармовой эфир им не помог, не помогла и эта магия. Но почему?

Ответов не было. Да и нужны ли они нам, не лучший ли ответ – наши победы? Нет, всё-таки нужны, необходимы! Да, я был рыцарем и воином, но при этом всегда чувствовал в себе следопыта, почти что… учёного. За это, не только за мой меч, меня привечал государь. Учёных среди галлов было очень мало, заслуживающих доверия ещё меньше, может быть, поэтому король и доверил мне самую ответственную миссию своего освободительного похода…

Пока я думал об этом, мы пришли на большую поляну посреди леса или сада, где протекал ручей. По периметру поляны безмолвными фигурами стояли палатины, императорские гвардейцы в голубых с золотым шитьём мундирах. А на берегу ручья стояло плетёное кресло, в нём сидел человек в простой белой тунике. Он доставал из круглой чаши мелкую рыбу и кормил ею ручных лис, которые стайкой вились вокруг него.

Я присмотрелся и понял, что это сам император. Как он изменился! Я не видел Льва Фортуната почти восемь лет, со времени его пленения. Сейчас ему должно быть чуть за тридцать, а кажется, что под пятьдесят. Он выглядит уставшим и опухшим. Взгляд, который он бросил на меня, был тусклым. Что с ним случилось? Неужели же всё это из-за нас? Из-за нашего вторжения? Или есть что-то ещё? Как в этом разобраться? Но славно уже то, что я увидел императора своим глазами и смогу описать его моему королю. Конечно, если выберусь отсюда.

Но он сразу узнал меня. И даже слегка улыбнулся.

– А, Ромуальд. Вы помните моих детей? Они уже выросли. Но мой сын Фео и моя дочь Фани до сих пор вспоминают о вас. И всегда – с теплотой. Ваши добрые сказки скрашивали им… пребывание у вас в гостях.

Я низко поклонился. Мы с моим государем условились, что я ни в коем случае не должен падать ниц перед императором, как это принято у раболепных амореев. Мы не признаём Льва XII богом, мы не поклоняемся ему. Но он стоит во главе Империи, и пусть это враждебное нам государстве, его глава достоин нашего почтения. Мы пришли к нему с миром и должны уважать его титул.

– Приветствую и от души благодарю вас, Ваше Императорское Величество. У вас прекрасные дети. Я храню о них лучшую память.

Император кивнул мне, но тут же отвёл взгляд и вернулся к своему занятию, кормлению ручных лис. Так прошла минута, за ней другая, и третья. Он словно забыл обо мне. Я встретился взглядом с диктатором. Милиссин сказал:

– Божественный! Ромуальд прибыл к нам с посланием от бывшего герцога Варга.

Амореи ни за что не хотели называть моего государя королём! Тем паче, королём свободных галлов. Они не признавали наше новое государство. Мир должен это изменить. За этим я и прибыл.

– А, – отозвался Лев, не глядя на нас. – Какое послание?

– Ваше Императорское Величество, – сказал я, – мой государь Варг, владыка галлов, направил меня к вам с предложениями справедливого и прочного мира между нашими странами. Сейчас, как, несомненно, Вашему Величеству известно, войска моего государя находятся на территориях имперских царств Дорида и Персефона. Они там лишь затем, чтобы освободить наших людей из заключения в имперских резервациях и эргастулах. Эта задача в целом решена. Могу заверить Ваше Величество, что мы не претендуем ни на сантиметр вашей земли. Мой государь готов уйти и увести свои войска.

Лев Фортунат зябко передёрнул плечами.

– Так пусть уходит.

– Он так и сделает, Ваше Величество, как только наши страны заключат мир.

– Мир?

– Да, Ваше Величество. Добрый, справедливый, прочный мир между Империей и галлами. Мир между равными, с взаимным уважением сторон. А в знак признания и утверждения этого мира и наших новых отношений мой государь Варг, король свободных галлов, просит у Вашего Императорского Величества руки вашей дочери для своего законного наследника кронпринца Харальда.

Так я и сказал, слово в слово.

Лев XII ничего не ответил. Его рука бессильно упала. Ручная лиса схватила рыбу, которая была в этой руке, но другие лисы тоже требовали своё. А император просто замер. Вновь воцарилось молчание. Я перевёл взгляд на диктатора, но он не смотрел в мою сторону.

– Кронпринц Харальд, – добавил я, – образованный, разумный, сильный, смелый, достойный во всех отношениях юноша, он будет любить вашу дочь, уважать её, хранить ей верность и заботиться о ней как подобает супругу. От его имени и от имени его отца короля Варга заверяю Ваше Величество: мы сделаем всё, чтобы ваша дочь была счастлива в браке, а этот союз послужил основой для самых лучших отношений между нашими странами.

Лисы от нетерпения стали подпрыгивать к чаше с рыбой, пищать и лаять. Но Лев теперь не обращал на них внимания. Он смотрел прямо перед собой, словно куда-то в даль. Несколько минут спустя он тихо произнёс:

– Напомните мне, князь Марсий, зачем я поручил вам диктатуру.

Марсий Милиссин вытянулся по стойке «смирно».

– В мою задачу как диктатора входит изгнание варваров с нашей земли, наказание виновников их вторжения и наведение в Империи порядка.

– Тогда зачем вы привели этого человека ко мне? Избавьте меня от него!

4

Это не было похоже на речь императора, которому, словно богу, поклоняются сотни миллионов подданных. Это было больше похоже на истерику. Даже ручные лисы, видно, испугались, шарахнулись от своего хозяина и стали лаять на него.

Диктатор резко взмахнул рукой. Может быть, мне показалось, но я заметил на его лице выражение злобной радости. Если это так, значит, всё было подстроено. Милиссин нарочно привёл меня к императору, зная о его состоянии и предполагая, какой будет его реакция на мои слова. Зачем? Чтобы получить от императора карт-бланш? На что?

– Ваше Величество, если вы прогоните меня, это не приблизит мир, а только отдалит.

– Молчать, варвар! – рявкнул диктатор. – Взять его!

Двое дюжих императорских гвардейцев встали за моей спиной.

– Нет, – сказал Лев XII, – не здесь. Пусть уйдёт сам.

Я не стал сопротивляться. А что я мог – в том месте и в тот час? Кричать? Протестовать? Молить о снисхождении? Диктатора? Императора? Обоих сразу? Не больше ли достоинства в том, чтобы уйти с высоко поднятой головой?

Так я и сделал. Повернулся и пошёл прочь, не очень понимая, куда и зачем я иду. Я шёл по тропинке меж деревьев и кустов. Шёл один, никто не сопровождал меня и не преследовал. И это было объяснимо: здесь, в их дворце, я всё равно никуда от них не денусь. Так что же, моя участь решена?

Вдруг на меня откуда-то сбоку налетел человек, большой и грузный, толкнул и прижал к дереву. Да ещё и рот зажал рукой в перчатке.

– Ты идиот! Твой король идиот! Тебе жить надоело?

Я сразу узнал его. Это был князь Порций Максимин, наперсник Льва Фортуната и командир его гвардии.

– Молчи и слушай, – сказал Порций. – Однажды ты спас мне жизнь, приятель, и вот, похоже, боги дают мне шанс вернуть тебе должок. Возьми этот пропуск, с ним ты свободно покинешь Палатиум, никто тебя задержать не посмеет, – он показал мне какую-то карточку, переливающую золотом с голубизной, затем положил её мне в карман. – Как выйдешь из Палатиума, ступай по адресу, указанному на пропуске, там тебя встретят и помогут покинуть столицу.

– Нет, постой! Это что, бегство? Я не побегу. Мои люди…

– Вернём их твоему королю целыми и невредимыми, обещаю.

– Спасибо, Порций. Ты сильно рискуешь.

– За меня не бойся, Ромуальд, бойся за себя. Пока я служу Льву командиром его личной стражи, диктатор не тронет меня.

– Но почему Лев так себя ведёт? Что с ним?

– Почему? Всё просто: он устал быть богом. Для его плеч это слишком тяжкая ноша. Особенно в такие времена. А тут ещё ты со своим королём, будь вы неладны! Хотите отнять самое дорогое, что у него есть, его ребёнка. О чём вы думали? Вы оба идиоты! Так ему и передай, своему Варгу. Скажи, что от меня.

– Нет, Лев неправильно понял! Порций, послушай, это очень важно! Объясни императору, что мы хотим лишь мира. Брак между его дочерью и сыном моего короля – самый верный способ скрепить мир навсегда. А иначе война без конца! Неужели он этого хочет?

Но тот лишь мотнул головой, мрачно и безнадёжно.

– Мне нужно возвращаться к императору. Делай, как я говорю, и останешься жив. Здесь ты больше ничего не сможешь сделать. Прощай!

И он ушёл – так же стремительно, как появился. Я достал карточку, которую он передал мне. И это мой пропуск к свободе? Нет, не о такой свободе мы мечтали с государем!

Постояв ещё несколько мгновений, я сунул карточку в карман и отправился дальше по той же тропинке меж кустов и деревьев. Куда она меня выведет, мне уже было неважно. Куда бы ни вывела, моя миссия провалилась.

Внезапный голос пробудил меня от горьких дум.

– Сир Ромуальд! Сир рыцарь, подождите, ради Локи!

Голос был звонкий, настойчивый и чуть-чуть насмешливый. А вслед за голосом раздвинулись кусты, и на тропинку выбрался взъерошенный мальчишка. Он был в короткой белой тунике, совсем босой. Непослушные чёрные волосы на голове лихо схвачены оранжевой лентой. А на лице – кошачья маска с усиками. Это что ещё за чудо?

Я остановился. Имя Локи мне не послышалось, нет, оно на самом деле прозвучало. Но Палатиум – последнее место, где я бы мог его услышать!

– Уф-ф… – выдохнул босой мальчишка. – Куда вы так спешите, сир? За вами гонится Фенрир?

Он широко и нагло улыбался, как видно, потешаясь над собственным каламбуром. Фенриром в мифах викингов, галлов и германцев называли чудовищного волка, сына бога Локи и великанши Ангрбоды. Я замер, соображая, как мне реагировать на это странное явление.

– Та-а-ак, – разочарованно протянул босяк, – прекрасно, вы меня не узнаёте. Как будто не вы только что просили у отца моей или моей сестры руки для вашего прекрасного кронпринца! Не отрицайте – я всё слышала!

И кошачья маска улетела прочь.

Признаюсь, я остолбенел. Босой мальчишка в белой тунике оказался девчонкой в той же белой тунике, босой. Вернее, девушкой, хотя и очень юной. Кесаревной, дочерью «Божественного» императора амореев. В одно мгновение поняв это, я смотрел на неё, раскрыв глаза. Никакого сходства с парадным портретом, который выбрал Харальд.

Нет, сходство всё же было. Одно: на том портрете такие же глаза – огромные, оранжевые, завораживающие. Я помнил, как удивился этому король, едва увидел их. А принц-наследник, тот так просто онемел. И пожелал её во что бы то ни стало. У её сестры, у Феофании, глаза цвета золота. А у Феодосия, их брата – синие, тёмно-синие, цвета штормового моря. Всё это выглядело очень странно, если не знать, откуда появляются такие цвета глаз.

Она сделала передо мной лёгкий книксен и представилась:

– Филиция Фортуната. Вы можете звать меня Филис. Просто Филис.

– Подслушивать да подсматривать нехорошо, – сказал я, просто чтобы выиграть время. – Особенно столь юной и прекрасной кесаревне. Вас этому не учили, Ваше Императорское Высочество?

Она нахально усмехнулась.

– Учили, да всё бестолку! Вам придётся с этим примириться. Если хотите взять меня в свою семью!

– В семью?

– Ну, да. Вы же ради этого явились? Просить моей руки? Женив на мне кронпринца Харальда, король Варг поставит себя вровень с моим отцом-императором. Такова истинная цель вашего короля. Он требует от нас не земель, не богатств, а признания. Навряд ли он иначе стал бы ставить на кон вашу жизнь.

– Но почему вы думаете, что я пришёл просить вашей руки? У вас есть сестра.

В её глазах блеснул металл.

– Нет, в Галлию поеду я. Иначе это будет несправедливо по отношению к ней. Пусть моя сестра спокойно спит. Она уже была у вас в плену, а я ещё нет.

«В плену». Вот как она это называет. Прямо, без прикрас и недомолвок. Я невольно покраснел. В этой юной девушке не было никакой надменности, свойственной особам «священной» крови Фортунатов. Не было и страха перед неизвестностью, перед миром «грязных варваров», которым амореи любят пугать друг друга. А было любопытство. Конечно, для неё это такое диво – настоящий северный олень… то бишь, северный варвар, первый из друзей легендарного Варга… И было в ней что-то ещё, я пока не понял, что. Некая удаль, но не бездумная, не бесшабашная, а наоборот, очень рассудочная, и этим слишком непривычная для подростка тринадцати лет. От такой не знаешь, чего ждать. Я попытался отшутиться:

– Если все аморейские девушки столь же отважны, в самом деле, моему королю стоит поостеречься!

– Конечно, стоит, – кивнула Филис.

Сказав это, подошла ко мне вплотную. Я опомниться не успел, как она залезла рукой в мой карман и достала карточку, которую дал Порций Максимин. А достав, мельком взглянула на неё и выкинула в кусты.

– Зачем вы это сделали?

– Это не сработает, – спокойно сказала она, глядя мне в глаза. – Наш доблестный Порций переоценивает свои возможности. Он не знает, что творится за пределами дворца. В городе теперь везде армейские посты. Как только вы покинете Палатиум, вас схватят. Нам нужен другой план. Пойдёмте со мной, сир Ромуальд. Я хочу вам кое-что показать.

– Что? Куда?

– Ну же, благородный сир! Должна ли я поверить, что настоящий галл, такой герой, как вы, боится пройти десять шагов со слабой, беззащитной девушкой?

Она повела меня в сторону от основной тропинки. В самом деле, мы прошли не более десяти шагов, как Филис остановилась и обернулась ко мне.

– Известно ли вам имя Гая Муция Сцеволы? Нет? Я расскажу. Дело было две с половиной тысячи лет назад в Древнем Риме, в молодой республике, которая только-только свергла своего последнего царя Луция Тарквиния по прозвищу Гордый – «гордыми» в ту пору называли жестоких тиранов. Но Тарквиний не оставил надежд вернуть себе власть. Он заручился поддержкой своих родичей этрусков и их царя – Ларса Порсены. Порсена с большой армией двинулся на Рим. Он уже стоял у ворот! А у Рима не было столько сил, чтобы отразить вторжение этрусков. Тогда один римский юноша по имени Гай Муций решил сам отправиться в лагерь врага, чтобы убить Порсену и спасти свой город. Но был схвачен и приведён к царю этрусков для допроса. Там он сунул свою руку в пылающий очаг и молча держал её, пока она горела. Порсена, потрясённый мужеством римлянина, решил не связываться с городом, где обитают такие герои, снял осаду и отступил от Рима. Тарквиний Гордый остался ни с чем. Так подвиг одного спас весь Рим от поражения и унижения.

Пока я это слушал, внутри нарастало очень нехорошее предчувствие.

– Зачем вы это говорите мне, Ваше Высочество? Причём тут Гай Муций? Или… вы думаете, что мой король – как тот Порсена?

Она кивнула, с некоей мрачной торжественностью.

– Да, сир Ромуальд, вы очень догадливы. Король Варг подступает нынче к нам, как царь Порсена к Риму. Вы видите, что у меня здесь нет огня, зато есть это…

Она протянула мне руку и разжала ладонь. Я посмотрел туда – и меня пронзил ужас. На её ладони сидел чёрный паук! Мы, галлы, хорошо знали таких пауков, у них отметины на панцире, похожие на слёзы. У амореев их называют керами. О керах ходят мифы, что они выпивают человеческие души. На самом деле яд кер смертелен для людей, а гибель от него мучительна. Амореи иногда используют яд кер для казни государственных изменников и еретиков.

И вот один из таких пауков – на ладони у дочери императора! Я только это понял, как она сжала ладонь, раздавив паука.

Зачем она сделала это?! Зачем прекрасной кесаревне убивать себя? А мне, к провалу моей миссии, ещё и эта дикая, нелепая смерть императорской дочки? Вот так беда! Немыслимо!

Но думать было некогда. Она стала оседать на землю. Я знал, что единственный способ спасти ужаленного керами человека – как можно скорее высосать яд.

Я подхватил её, уложил на землю и стал делать это, высасывать яд из раны на её ладони. Думать о том, что станется со мной, если яд отравит и меня, мне тоже было некогда. Я должен был её спасти!

Моё сердце трепетало так, как не бывало даже в самой лютой битве. Меня всего трясло от ужаса и потрясения, и от усилий по спасению этой безумной девчонки. Я высасывал яд из раны и сплёвывал. Меня самого уже мутило, то ли от яда, то ли от напряжения, но пока терпимо. Я должен был её спасти!

Не знаю, сколько времени прошло. Я был без сил. Она не умерла. Я встретил её взгляд – живой, осмысленный и твёрдый. Нисколько не безумный. Я больше ничего не понимал.

– Вы спасли мне жизнь, сир Ромуальд, – прошептала она. – Теперь мы с вами квиты!

– Что значит «квиты»? Зачем вы это сделали с собой, Ваше Высочество?

– Ещё не поняли? Поймёте.

Она встала с земли, отряхнулась, поправила тунику. Затем повела меня обратно на тропинку. Меня трясло. Я всё ещё не мог прийти в себя.

– Князь Марсий! – позвала она. – Князь Марсий! Мы здесь!

Я увидал диктатора. Он показался из-за поворота тропинки, шёл к нам. Филис побежала навстречу.

– Князь Марсий, я сама виновата, – жалобно произнесла она. – Я не заметила паука. На моё счастье, мимо проходил сир Ромуальд, он мне помог. Он спас меня от смерти! Я расскажу об этом моему отцу, Божественному Льву, я расскажу об этом всем!

Я вытаращил глаза. На лице диктатора ходили желваки. Она показала ему свою раненую ладонь, и его лицо стало серым.

– Что это? Откуда здесь керы?

– Я тоже хочу это выяснить! – воскликнула она. – Может быть, кто-то принёс? Но зачем? Нужно провести тщательное расследование! Самое тщательное! А если бы паук напал на моего отца? Этим тварям без разницы, кто перед ними – обычный смертный или сам Божественный император.

– Ваше Высочество, вам нужно скорее к врачу с такой раной.

– Нет! Ни в коем случае. Я уже в полном порядке. Сир Ромуальд убрал весь яд. Мы же не хотим напрасно волновать отца?

Диктатор схватил её под руку и повёл обратно, туда, откуда пришёл сам. Она сопротивлялась, но он был почти вдвое её больше и намного сильнее. Обо мне как будто забыли. Сам не зная зачем, я пошёл вслед за ними. Вся моя одежда была мокрой от пота.

Вдруг они остановились. Милиссин выпустил руку Филис. Она что-то настойчиво втолковывала ему, я не слышал, что, но видел, он её слушает, и ему это очень не нравится.

Потом они обернулись ко мне, и я понял, что сейчас, возможно, решается моя судьба. Филис указывала на меня, а Милиссин хмурился, качал головой, и рожа у него была мрачнее некуда.

Затем я с изумлением увидел, как всесильный военный диктатор преклоняет перед нею голову и почтительно касается губами её руки. А она ему что-то отвечает, касается другой рукой его плеча.

Оставив его, она вернулась ко мне.

– Итак, я обо всём договорилась. Если отец согласится, я выйду за вашего Харальда. Вы же этого хотели? Можете вернуться к своему государю и доложить, что ваша миссия прошла успешно. Но я должна заранее предупредить, чтобы потом между нами не было обид. Будьте уверены, я принесу с собой Империю в каждом атоме моей души. Подумайте, сир Ромуальд: для того ли вы сражались за свободу от Империи, чтобы теперь принять её обратно в своё сердце, в дом короля, в постель его наследника?

Я обомлел. Никто из нас не смотрел на будущий союз кронпринца и кесаревны с этой стороны. Никто и не думал, что нас ждут какие-то сюрпризы от невесты. Мы-то рассматривали её только как символ мира, пару для Харальда и мать его будущих детей. И никто, конечно же, не мог предполагать, что нас встретит вот такое… такая, как она.

Должно быть, мои чувства отразились на моём лице. Филис посмотрела мне в глаза и сказала:

– Вы нас совсем не знаете, отважный сир. Вам стоит узнать о нас больше, прежде чем включать нас в свои планы. Мы сильнее, чем кажемся. И выносливее. Вы привыкли называть нас амореями, но мы – римляне! В нас римский дух! Вы не знаете царя этрусков Порсену, но вы, без сомнения, знаете карфагенского полководца Ганнибала. Точно так же, как сегодня Варг, Ганнибал стоял у ворот Рима, и ему казалось, Рим вот-вот склонится и падёт к его стопам. Но Рим не сдался и не пал. Рим собрался, отбросил Ганнибала и разбил в итоге. Изучайте историю, сир, это так интересно! Наша Империя очень велика и тяжела на подъём, временами она кажется уснувшей, уязвимой, беззащитной. Но это впечатление обманчиво. Когда она проснётся, вам не покажется мало. Князь Марсий разобьёт вашего короля! Хотите, поспорим? На что спорим? На мой брак с принцем Харальдом! Идёт?

– Если вы верите в это, зачем так рисковали? А если бы я не сумел вас спасти?

– Я почти не рисковала. Важнее то, что вы спасли себя.

– Себя? Я вас не понимаю. Зачем вам помогать мне?

– Если бы диктатор вас казнил, – вздохнула она, – это бы ожесточило сердце вашего короля. Война вспыхнула бы с новой силой, и уже не за свободу, не за мир и не за свадебный союз, а ради ненависти и мести. Она бы продолжалась месяцы и годы, принесла бы разорение в цветущие провинции, истощила бы и нас, и вас. А сколько бы людей погибло зря? Должен же кто-то об этом подумать.

Я смотрел в её огромные, бездонные глаза, в которых пылал огонь, и думал: а ведь у нас никогда не будет таких отчаянных и умных девочек. Мы просто их не видим, не даём им вырасти и стать собой.

– Вы нравитесь мне, сир Ромуальд. Приезжайте ещё, мы с вами поладим. Скажите своему королю, что галлам здесь необходимо постоянное посольство. И приезжайте к нам послом!

Она обняла меня на прощание. Марсий Милиссин, увидев это, направился к нам. Филис кивнула ему – и ушла. Я проводил её взглядом. А затем обернулся к диктатору. Он произнёс:

– Не знаю – и знать не хочу! – что там у вас произошло на самом деле, спасли вы жизнь Её Высочества или не спасли. Она может придумать что угодно, и если это почему-то важно для неё, она пойдёт на всё, чтобы добиться своего. Одно я знаю твёрдо: она спасла сегодня вашу жизнь! Я собирался вздёрнуть вас… Теперь я, очевидно, сделать это не смогу.

– Скажите, а она всегда такая…

– Ненормальная? – усмехнулся диктатор. – Да, всегда. Вы всё ещё хотите женить на ней своего кронпринца?

Я обернулся и увидел её снова. Она помахала мне рукой. И тут я наконец-то понял, что произошло. Внутри меня всё содрогнулось. Если Харальд возьмёт её в жёны, это принесёт смятение в наш дом, изменит не только его, но всех нас. А если она когда-нибудь взойдёт на императорский престол, Империя уже не будет прежней. Навряд ли королю такое понравится. И как тут можно выбирать? Сам Локи с нею голову сломает…