Пролог

1. Прибытие

Пасмурным весенним вечером 16 октября 1815 года маленький городок Джеймстаун, что на острове Святой Елены, был встревожен необычайным происшествием. На рейде городка появился огромный фрегат «Нортумберленд». Жителям Джеймстауна было заранее известно, какого узника везет королевский флагман. Все они, от мала до велика, высыпали на пристань, чтобы воочию увидеть корсиканское чудовище, еще совсем недавно державшее в великом страхе всю далекую Европу и ныне плененное доблестными подданными Его Британского Величества.

Бетси Бэлкомб, очаровательное создание четырнадцати лет от роду, жила в двух милях от Джеймстауна в имении, которое называлось Брайерз и принадлежало ее отцу, состоятельному джентльмену по имени Вильям Бэлкомб, поставщику знаменитой Ост-Индской кампании. Бетси убежала на пристань втайне от сэра Вильяма. Будучи смышленой девочкой, Бетси понимала, что любящий отец ни за что не разрешил бы ей встречать чудовище. Но жить на острове Святой Елены и не увидеть, как туда привозят знаменитейшего людоеда всех времен – такое было выше ее сил. Бетси пряталась среди зевак, надеясь, что никто из знакомых отца ее здесь не увидит. Да куда там – никому и не было дела до нее, все обращали взоры на приближающийся корабль, ожидая, наверное, увидеть чудовище первыми и первыми же услышать его рев.

В отличие от окружавших ее зевак, Бетси Бэлкомб точно знала, как оно выглядит. Во-первых, за завтраком отец всегда читал вслух английские газеты, а Бетси внимательно слушала. Во-вторых, она сама видела в газетах рисунки этого существа. Наконец, в-третьих, у Бетси было богатое воображение, и она прекрасно помнила миф о Минотавре, чудовище, плененном на острове Крит. Бетси представляла себя Бонапарта современным Минотавром – огромного роста, с бычьей головой и здоровущими, в локоть, клыками. Бетси казалось большой честью для ее острова, что такой ужасный, смертоносный людоед будет содержаться в плену именно здесь. Это правильно: отдаленные острова – лучшее место для опасных чудовищ! За завтраком отец не раз превозносил мудрость принца-регента Георга и королевского правительства.

– Смотрите! Вот он, Бонапарт! – закричал вдруг кто-то из толпы.

Бетси смотрела во все глаза… и не видела. На палубе корабля расхаживал, улыбался и приветливо размахивал треуголкой упитанный джентльмен в сером плаще и походном сюртуке. В сравнении с окружавшими его людьми он казался скорее низковатым, чем высоким. Вот этот человек что-то прокричал, и Бетси, знавшая французский, услышала:

– Ну, здравствуй, Святая Елена!

Бетси насупилась. Она не выносила, когда ее обманывали. Ни огромных клыков, ни бычьей головы у этого джентльмена не наблюдалось.

­– С чего вы взяли, что это именно он, людоед? – спросила она того, кто кричал.

Старый английский солдат с удивлением посмотрел на Бетси.

– Хм! Мне ли не знать Бонапарта? Мы сражались с ним в Тулоне в одна тысяча семьсот девяносто третьем году! Тебя тогда еще на свете не было, девочка, а он уже бил нашего брата! Его пушки не оставили живого места от нашей обороны. Слава Богу, королю и герцогу Веллингтону, этот страшный корсиканец больше не опасен добрым англичанам!

– А как же вы спаслись тогда, в Тулоне?

Старый солдат махнул рукой, указывая на приближающийся корабль.

– Да вот на нем, на «Нортумберленде», и спаслись! Сели на фрегат и отплыли, оставив наших друзей французских роялистов разбираться с Бонапартом. А что нам оставалось делать? Британия сильнее на морях, чем на суше…

Бетси обиженно отвернулась. Старый солдат тут же забыл о ней. Толпа шумела, мужчины махали шляпами, а женщины – чепчиками. Некоторые выглядели испуганными, но все радовались так, словно встречали не чудовище, а дорогого гостя. Полноватый джентльмен на борту фрегата по-прежнему улыбался, приветствуя толпу. «Чему он так радуется? А чему радуются они?», – подумала Бетси. Она не могла поверить, что это он и есть, сам знаменитый Бонапарт, ужасный людоед и корсиканское чудовище. Обычный человек… Какое разочарование!

На миг их взгляды встретились. Бетси любила ловить взгляды людей и многое по ним понимала. «А глаза-то у него добрые-добрые», – с удивлением поняла она.

В смущенных чувствах Бетси возвратилась домой. Отец так ничего и не узнал ни о ее прогулке, ни о ее разочаровании.

2. Встреча

На следующий день Бонапарт сам явился в гости в Брайерз. Его сопровождали красивые и сильные мужчины в элегантных французских мундирах. Мужчин представили как графа Монтолона, графа де Лас-Каза и гофмаршала Бертрана. Они повиновались Бонапарту так, словно он все еще был император, и обращались равно к императору: «сир», «ваше величество». Чуть позже Бетси поняла, что другого обращения он не признавал.

Вильям Бэлкомб радушно встретил французов у ворот имения и сразу же повел в гостиную, где приказал накрыть обед. Бетси все время пряталась за отцом, хотя любопытство разбирало ее. Улучшив момент, когда ни Уильям Бэлкомб, ни его слуги не могли слышать их, Бонапарт спросил ее:

– Вы что, меня боитесь, юная красавица? Не бойтесь, вы же отважная мисс! Не каждая в вашем возрасте решится преодолеть такое расстояние, чтобы встречать меня!

Бетси только ахнула. «Как мог он запомнить одну девочку среди огромной толпы!?».

– Пожалуйста, не выдавайте меня отцу! – невольно взмолилась она.

Бонапарт улыбнулся и подмигнул ей.

– Не бойтесь, не выдам! Это будет наш секрет. Надеюсь, не последний! Как вас зовут, милая мисс?

– Элизабет. Можно просто – Бетси.

– Будем знакомы, мисс Бетси, я – Наполеон, император французов.

«Бывший император французов», – подумала Бетси, но вслух сказать не решилась.

Он протянул ей руку. Она протянула свою руку навстречу, но потом отдернула.

– А правда ли, что вы едите людей?

Наполеон расхохотался. Он смеялся так заразительно, что все обратились к ним взглядами. Вильям Бэлкомб всплеснул руками: опять его маленькая разбойница выдала что-то эдакое! Бетси покраснела, но тут же засмеялась сама. Отсмеявшись, Наполеон сказал:

­– Не читайте за завтраком английских газет. Впрочем, и немецких тоже. И русских, и австрийских, и даже французских. После моей высадки в Каннах парижские газеты запестрели заголовками: «Мятеж Бонапарта». Через пять дней: «Генерал Бонапарт вступил в Гренобль». Одиннадцать дней спустя: «Наполеон вступил в Лион». Двадцать дней спустя: «Император прибыл в Тюильри». Вот и ищите после этого правду в газетах! Если бы я победил при Ватерлоо, они до сих пор превозносили бы меня.

Обед прошел так тепло, как никогда до этого в доме Бэлкомбов. Словоохотливый Наполеон как будто заражал всех своим дружелюбием. Чопорный англичанин Бэлкомб не узнавал сам себя, общаясь с этим удивительным французом. Наполеон расспрашивал его о жизни на острове, ценах нового урожая и ост-индских поставках. Казалось, ему все интересно! Бетси была удивлена и тронута его вниманием.

– Ну, мисс Бетси, скажите-ка нам, какой город является столицей Франции? – внезапно спросил Наполеон.

– Париж, ваше величество! ­– без запинки ответила Бетси.

– Смотри-ка, знает! – он усмехнулся. – Италии?

– Рим.

– Молодец! России?

– Санкт-Петербург, а до того была Москва.

Наполеон с удивлением посмотрел на нее.

– Подумать только! А ведь вы живете в десяти тысячах миль от Москвы. – Вдруг посерьезнев, он спросил: – Кто сжег Москву?

От неожиданности Бетси вздрогнула. В комнате воцарилась напряженная тишина. Бетси молчала.

– Хорошо, – сказал Наполеон, – спрошу иначе. Такая образованная девочка наверняка должна знать причину знаменитого московского пожара, не правда ли?

– Но я ее не знаю, – вымолвила Бетси.

Отец был готов прийти ей на помощь – Наполеон опередил его.

– Ну же вы же прекрасно знаете, мисс Бетси, что это я поджег Москву.

Глядя в лукавые глаза Наполеона, Бетси подумала: «Он не мог. Зачем ему было идти тысячи миль через всю Европу, чтобы сжигать древнюю русскую столицу? Этот человек непохож на сумасшедшего».

– Я думаю, русские сами подожгли свой славный город, чтобы избавиться от вашего величества.

Наполеон в знак поощрения похлопал Бетси по щеке и слегка потянул за ухо.

– Вот! «Устами младенца глаголет истина». Смотрите, господа, эта маленькая девочка понимает то, чего не поняли мадам де Сталь, Шатобриан и с ними вся так называемая «просвещенная Европа»! Москву сжег губернатор Ростопчин. Мои солдаты ловили поджигателей на месте преступления. Все они показали, что поджигают по приказу московского губернатора и начальника полиции. Три четверти домов в Москве сделались добычей пламени! Уцелела едва ли одна четвертая часть. Поступок ужасный и не имеющий смысла в понимании цивилизованных народов. Того ли они хотели, чтобы лишить нас запасов продовольствия? Но запасы находились в погребах, до которых не добрался огонь.

– Насколько мне известно, сир, ни в одной из столиц, куда вы входили победителем, пожаров не было, – заметил отец Бетси.

– И не могло быть! – воскликнул Наполеон. – Это правда, я занимал почти все столицы Европы и не истреблял ни одной из них. И разве только Европы? Даже в египетском Каире, среди невежественных магометан, живущих в грязи и пыли, я приказал беречь их жалкие строения. Однако, знайте, господа: Каир, Турин и даже Вена – ничто в сравнении с Москвой! Сколько дворцов! Какое необыкновенное решение – подвергнуть всю свою историю огню! Что за люди! Это скифы!.. Когда начался этот страшный пожар, я был уже в Кремле. Сила наступающего огня была так велика, что мне пришлось оставить древний Кремль и перебраться в Петровский замок на окраине Москвы. Но дыхание пожара ощущалось даже там, в загородной резиденции царей. Вы, может быть, представите себе силу огня, если я вам скажу, что трудно было прикладывать руку к стенам или окнам со стороны Москвы, так как они были нагреты пожаром. Это было огненное море! Небо и тучи казались пылающими. Горы красного крутящегося пламени, как огромные волны, вдруг вскидывались, подымались к пылающему небу и рушились затем обратно в огненный океан. Что за люди! Это скифы! – в волнении повторил он.

Бетси слушала его, затаив дыхание. Нарисованная Наполеоном апокалиптическая картина словно живая вырастала в ее воображении.

­– Я тщательно продумывал планы русской кампании и был готов ко всему. Ко всему, кроме этого! Одно это не было предусмотрено: кто бы подумал, что народ способен сжечь свою столицу! Я-то воевал с ними как с порядочными людьми! Завтра исполнится ровно три года, как я оставил Москву. Знай я, что за люди мне встретятся в русских лесах, степях и городах, я бы вовсе не начинал эту кампанию!

Бетси стало жаль императора, обманутого в своих лучших ожиданиях.

– Они сожгли не только Москву. Почти все города и села на своем пути я нашел либо пустыми, либо сгоревшими. Русские сами разоряли свою прекрасную страну, лишь бы она не досталась покорителю Европы. Мне нечего было делать в России. Я не собирался овладевать ею. Эта война была чисто политическая. Я ничего не требовал от царя Александра, кроме выполнения условий Тильзитского договора. Я вел войну с ним безо всякого озлобления. С первых шагов по русской земле я имел намерение возвратиться, как только будет заключен мир. Царю достаточно было только известить меня, что он желает мира, и этот мир был бы заключен. Но Александр молчал! Его бояре не хотели мира. Они ненавидели меня, полагая революционером, якобинцем на троне. Они боялись, что я освобожу их крестьян из крепостной зависимости.

– Почему же вы не сделали этого? – спросила Бетси.

Наполеон нахмурился.

– Я собирался. У меня был проект указа о вольности крестьянства. Но я увидел, как они ведут войну… Мне стало не по себе, мисс Бетси. Это не для ваших ушей. Крестьяне покупали у казаков пленных французских солдат, чтобы сварить их в котле или насадить на кол. Один мой солдат стоил два рубля. Со всей деревни собирали эти деньги. Два рубля – и француз погибал мученической смертью! Это вошло у них в привычку. И я задумался: если освободить их, какой зверь вырвется наружу? Будет пугачевщина, будет бунт хуже пугачевского! Поднять революцию во Франции или в России – не одно и то же. Даже у нас во Франции погибли тысячи, десятки, сотни тысяч невинных душ! И в их числе – сами революционеры, те, кто разжигал пламя. Революция, мисс Бетси, это Сатурн, пожирающий своих детей! Я же – усмиритель революций. Во мне всегда живет желание порядка. Я обладаю как бы инстинктом власти, народные восстания мне отвратительны. Везде, где проходили мои армии, я усмирял бунты и оставлял цивилизованный порядок, везде вводил Гражданский кодекс и обеспечивал величие закона. Но среди азиатов это невозможно… их дух степей смущал меня. Это грозная тайна, это зверь, которого опасно выпускать на волю. Когда я это понял, я решил оставить все как есть. Русская кампания была ужаснейшей ошибкой, приведшей меня в конечном итоге на этот ваш остров. Я должен быть напасть на Англию, но решил, что именно Россия – ключ к сокровищам вашей державы.

Бетси, изучавшая географию, удивилась: где Англия – и где Россия? Словно подслушав ее мысли, Наполеон пояснил:

– Моей вожделенной мечтой была Индия, жемчужина Британской короны. Мировое могущество Англии зиждется на сокровищах Индии. Без завоевания Индии Англия не обладала бы своей силой. Еще будучи в Египте, я надеялся найти дорогу в Индию, привести в эту сказочную страну мое войско и покончить с британским господством. Туземцы поддержали бы меня. Однако, из Египта это оказалось невозможно. Франция нуждалась во мне. Я вернулся к ней и сделался первым консулом. Французы доверили мне власть, чтобы я навел в стране порядок и дал Франции величие. Впрочем, мечта об Индии не оставляла меня и там…

– Но причем здесь Россия?

– Вы умная девочка, мисс Бетси, и вы наверняка знаете, что путь в Индию лежит через Персию. А Персия граничит с Россией по Каспийскому морю. Я разработал план, согласно которому французы и русские вместе пересекают море, высаживаются в Персии и идут на Индию. Это был здравый план, и лишь немилосердная судьба помешала мне осуществить его.

– Я хотела бы узнать об этом подробнее, – сказала Бетси.

– Мисс Бетси! – всплеснул руками ее отец. – Как вам не стыдно? Вы утомляете нашего гостя. Это, по меньшей мере, неприлично. Неужели его величество должен удовлетворять ваше неуемное любопытство?

Наполеон усмехнулся.

– Мне нравится ваша дочь, сэр Вильям, и я буду рад удовлетворить ее интерес к знаниям. Тем паче, ответ на свой вопрос она навряд ли прочтет в английских газетах!

– Итак, – сказал Наполеон, – сделавшись первым консулом, я разработал план совместного с русскими похода в Индию. Но для этого мне сначала требовалось снискать дружбу русского царя. Царем у русских был в то время Павел, сын великой императрицы Екатерины. До сорока двух лет он оставался принцем, потерянным и нелюбимым. Когда властная мать умерла, он унаследовал огромную державу и тут же принялся реформировать ее. Реформы Павла были большей частью поверхностны и неудачны. Эти неудачи имели причиной невоздержанность характера императора. Но у него был сильный ум, благородное сердце и чистая, мистическая душа. Павел был последним рыцарем на монаршем престоле. Понимая это, я приказал отыскать всех русских, содержащихся во французском плену еще с суворовских походов, сшить для них новые, русские же, мундиры и отправить их домой, в Россию, не испрашивая выкупа. Я надеялся, что Павел оценит этот благородный жест; так оно и случилось. В это самое время Англия оккупировала остров Мальта, принадлежавший Павлу как главе Мальтийского ордена. Отныне гнев русского царя был обращен на ваших соотечественников. Он отвернулся от них и принял мою дружбу. Мы обменялись посланниками. Царь с энтузиазмом поддержал мою идею совместного похода в Индию. Сверх того, не ожидая меня, он отправил в индийский поход казачье войско атаманов Орлова и Платова.

– Это был уже 1801 год, если не ошибаюсь? – уточнил отец Бетси.

– Именно так, сэр Вильям, самое начало года. Ваши соотечественники в английском кабинете министров, прознав о наших планах, испугались. На их беду, у них не было влияния на меня. И тогда они решили меня убить. Был составлен заговор. Англичане щедро заплатили эмигрантам-роялистам. Жорж Кадудаль, вожак мятежников-шуанов, и его люди взорвали бомбу на моем пути в театр…

Бетси, сидевшая рядом с Наполеоном, заметила краем глаза, как он нащупал что-то в кармане сюртука и крепко сжал. Это показалось ей странным. Но император продолжал:

– …Моя судьба хранила меня. Заговорщики промахнулись. Я успел проехать прежде, чем взорвалась бомба. Потерпев фиаско в Париже, они обратили свои взоры на Петербург. Царь Павел был задушен в своей опочивальне собственными же вельможами и на английские же деньги! Для меня это был удар ужасной силы. Помню, я говорил тогда: они промахнулись по мне в Париже, но попали в Санкт-Петербурге! Юный Александр, сын Павла и новый царь, тотчас отозвал казаков и прервал со мной дружеские отношения. С идеей совместного похода в Индию было покончено. Я вернулся к ней в 1812 году, опять-таки, надеясь пройти туда через Россию, но уже – без русского союзника. Как вы знаете, в этом меня ждала неудача. Всю мою жизнь Индия манила меня, но так и осталась непокоренной!

«Как это странно, – подумала тут Бетси. – Идти через полмира в Индию, чтобы сокрушить Англию, которая находится через пролив от Франции! Наверное, здесь какая-то загадка. Он что-то недоговаривает». Но, вспомнив недавние слова отца, Бетси сочла за благо промолчать.

– Кто осмелился бы сказать мне на поле сражения под Фридландом, где я разбил царя Александра, или на неманском плоту, где я встречался с ним, диктуя условия мира, что русские будут расхаживать по Парижу как господа? – проговорил Наполеон. – Вот так изменчива судьба великих! Случай правит миром.

Англичане, встретившие столь благодарного собеседника, и не заметили, как закончился обед и гостям пришло время отбыть.

Прощаясь с радушным хозяином, Наполеон сказал:

– Послушайте, сэр Вильям, я обратил внимание, у вас недалеко от дома есть небольшой флигель…

– Да, это бунгало для гостей, – кивнул Вильям Бэлкомб.

– А что вы скажете, если я попрошусь к вам в гости, пожить с месяц-другой, пока не будет готова моя постоянная резиденция в Лонгвуде?

«Прямо так и сказал: моя постоянная резиденция в Лонгвуде, – вспоминала потом Бетси, – словно это был его дворец в Тюильри!».

– Видите ли, – продолжал Наполеон, – мое нынешнее временное жилище в Джеймстауне привлекает слишком много внимания праздной публики. Зеваки толпятся у дома и заглядывают в окна. Я становлюсь жертвой их неуемного любопытства! Нет, каково, а? Что до моих желаний, то я бы хотел провести это время в уединенном уголке, среди приятных мне людей, таких как вы, сэр Вильям, и ваша дочь.

– Я бы почел за честь принять ваше величество, – засмущался Бэлкомб, – но что на это скажет губернатор, адмирал Кокберн?

– Я полагаю, адмирал Кокберн не станет возражать, – заметил Наполеон, – во всяком случае, раз вы согласны, адмирала я беру на себя.

– Приглашаю вас в гости, юная мисс, – сказал он Бетси, словно все уже решено и бунгало уже его, Наполеона, – приходите и не бойтесь!

– Я не боюсь. Но адмирал еще не разрешил вам! – вырвалось у Бетси.

Наполеон усмехнулся.

– Мисс Бетси, в свое время я заранее знал, о чем думают и на что решаются самые могущественные императоры и короли Европы, так неужели для меня секрет, о чем думает и на что решится адмирал Кокберн?

3. Предметы

В тот же день Наполеон, получив разрешение губернатора Святой Елены, перебрался в бунгало для гостей. Едва ли можно было найти помещение, более тесное для недавнего властелина Европы. Гостиная с четырьмя окнами соседствовала на первом этаже с маленькой прихожей. На втором этаже располагались две комнатки под крышей, в которые можно было подняться по лестнице из прихожей. Таково было бунгало, в котором следовало разместиться Наполеону, его секретарю Лас-Казу и немногочисленным слугам. Но перед зданием расстилался зеленый газон, далее был сад, содержавшийся в полном порядке, а весь участок коттеджа был в тени деревьев, под которыми протекал быстрый ручей.

– Райское место! – сказал Наполеон Бетси, когда она пришла его проведать. – Здесь никто и никогда не нарушит моего уединения. Кроме вас и вашего отца, мисс Бетси; но ваши посещения мне в радость.

– Благодарю вас, сир, – Бетси сделала книксен. – Но почему вы так уверены, что вас никто не потревожит здесь?

Наполеон усмехнулся, на мгновение задумался, оценивающе посмотрел на Бетси, затем погрузил руку в карман сюртука и достал оттуда маленькую серебристую фигурку.

– Возьмите, мисс Бетси. Только потом обязательно верните ее мне!

Бетси затаила дыхание. Фигурка оказалась тяжелой и холодной. Присмотревшись, Бетси поняла, что она изображает пчелу.

– Что это, ваше величество?

– Сожмите в руке, и вы все поймете.

Бетси исполнила то, о чем ей говорил Наполеон. Внезапно теплая волна, зародившаяся в ладони, которая сжимала маленькую пчелу, прошла через все тело Бетси.

– Ох-х! – выдохнула Бетси.

– То-то же, – улыбнулся Наполеон. – Теперь вы понимаете.

У нее как будто открылось новое зрение. Все вокруг казалось чище, яснее и свежее, нежели было раньше. Наполеон выглядел моложе, и он был счастлив… насколько может быть счастлив великий человек, переживший крах своих мечтаний и оказавшийся в плену; но именно теперь и здесь он казался счастливым! Бетси отчетливо понимала это.

Она стряхнула с себя оцепенение и отдала серебристую пчелу императору. Наполеон тотчас спрятал фигурку обратно в карман сюртука.

– Она волшебная, да? – сказала Бетси. – И она подсказывает вам…

Наполеон кивнул и приложил палец к губам: молчите!

– Взрослые не верят в чудеса, но я в них верю. Я сам был их свидетелем. Создателем чудес! Моя жизнь вся состоит из чудес! И то, что я вас встретил, одно из них.

«Наверное, именно эта волшебная фигурка помогла ему выделить меня из толпы и отыскать наш дом, – решила Бетси. – Но что такого во мне особенного?».

Она уже почти пожалела, что отдала пчелу так скоро, не разобравшись в ее действии. Как будто подслушав ее мысли, Наполеон сказал:

– Вы обладаете необычными способности, мисс Бетси. Вам известно, почему у вас разноцветные глаза, один – голубой, а другой – зеленый?

Бетси смутилась.

– Но так было всегда, с момента моего рождения… Хотя, нет. Я не знаю…

– У вас есть предмет, – не спрашивая, а утверждая, сказал Наполеон. – Откройтесь мне, как я открылся вам, не бойтесь. Это будет наш с вами секрет, мисс Бетси. Даю слово чести, я никому не расскажу и не посмею употребить свое знание вам во вред.

Бетси отвернулась и осторожно сняла с шеи цепочку. На цепочке висел предмет точь в точь похожий на фигурку Наполеона, из того же странного серебристого металла, только изображал он не пчелу, а бабочку.

– Вот, – сказала Бетси, – отец привез ее из Индии, когда мне было года три.

– Из Индии! Конечно же, из Индии… – проговорил Наполеон. – Бабочка! Кто бы мог подумать! Она мне ничего не говорила про бабочку, и я ни разу не встречал упоминаний о таком предмете. Можно?

Чуть поколебавшись, Бетси вложила цепочку с бабочкой в протянутую руку Наполеона. Он закрыл глаза и сжал предмет в ладони.

– Ничего! Ничего не происходит… – огорчился Наполеон. – Впрочем, это-то как раз неудивительно: для некоторых предметов сперва нужно понимать их назначение. Ох, как же мне тебя сейчас не хватает, загадочная жрица!

– О ком вы, сир? – удивилась Бетси.

Наполеон настороженно посмотрел на нее, отдал цепочку с бабочкой, но на вопрос не ответил.

– Так вы говорите, мисс Бетси, что отец привез его, этот предмет, эту бабочку, из самой Индии?

– Да, и подарил, когда мне было три года, как талисман.

– Он не рассказывал вам о назначении предмета?

Бетси развела руками.

– Я ничего не знаю, сир. Вы говорите загадками.

– Возможно, это слабый, ничего не стоящий предмет, – пробормотал Наполеон, – всего лишь талисман; амулет, защищающий от жизненных невзгод! Что может быть такого в бабочке, чего бы не было в пчеле? То и другое – насекомые… Ах, да. Я говорил, мисс Бетси, что у вас есть необычные способности. Возможно, они связаны с вашим предметом, а может быть, и нет. Вы можете «читать» людей и узнавать предначертания судьбы. Я допускаю, что для этого вам не нужны волшебные предметы. Они лишь усиливают существующие способности.

– Как ваша пчела, сир?

– Как моя пчела, мисс Бетси. И как, возможно, ваша бабочка.

Бетси смутилась, но спросила:

– Вы собирались в Индию за волшебными штучками? За фигурками? Напасть на Англию вы могли и так.

– Умница, – кивнул Наполеон. – Но, может быть, мне следует не порицать, а благодарить судьбу за то, что ей было угодно оградить меня от этого рискованного предприятия.

– Почему, сир?

– Вы наверняка знаете, что чем могущественнее волшебство, тем оно опаснее. Не так ли? И чем опаснее волшебство, тем более достойные руки должны прикасаться к нему. А лучше – никакие. Ибо человек слаб и подвержен воздействию своих страстей. Благородный царь Павел погиб, потому что забыл об этом; владение предметами не принесло ему добра и счастья.

– А вам, ваше величество? Вы оказались достойны?

Наполеон задумчиво посмотрел на нее.

– И да, и нет… Я расскажу. Вам – расскажу, – промолвил он. – Но не сегодня. На сегодня с вас чудес достаточно, моя юная красавица!

Бетси попрощалась с императором и собралась было уходить, но он еще сказал:

– Я думаю, вы сможете меня понять. В моем рассказе будет больше правды, чем в рассказах обо мне. Но будьте осторожны, мисс Бетси, и не обольщайтесь: если эти удивительные предметы смутили мой рассудок, что ждет остальных? Люди пока не готовы принять истину. Если даже вы раскроете им нашу тайну, люди вам просто не поверят! Хотите, чтобы верили – скажите им: «Императора вела к славе и величию его счастливая звезда», – и это также будет правдой… Вот она, моя счастливая звезда, по-прежнему со мной, теперь – в моем несчастье.

Наполеон достал серебристую фигурку пчелы и долго смотрел на нее в лучах заходящего солнца.

Глава 1. Пчела (1/2)

Ницца – Антиб – форт Карре, август 1794

1. Генерал Бонапарт

– Робеспьер арестован и казнен! Ему отрубили голову! – выпалил Жюно, только увидев Бонапарта.

Молодой генерал внимательно смотрел на бледного, запыхавшегося адъютанта.

– Огюстен?

– Казнены оба, Максимилиан и Огюстен! А с ними – Сен-Жюст, Кутон и все робеспьеристы! Говорят, Огюстен добровольно присоединился к старшему брату. В Конвенте заправляют Баррас, Тальен и Фуше, лионский мясник! Что теперь будет?

«Нет, казнены не все», – подумал Бонапарт и вслух сказал:

– Они будут мстить.

– Кто? И кому? О чем ты, генерал?

Бонапарт молчал. На днях он возвратился в Ниццу из Генуи, где по заданию представителей народа Рикора, Саличетти и Робеспьера-младшего исполнял конфиденциальную военно-дипломатическую миссию. Огюстен Робеспьер, брат всесильного революционного диктатора, покровительствовал молодому генералу. Они познакомились полгода тому назад при осаде Тулона, города, поднявшего мятеж против Республики и отдавшегося интервентам – англичанам и испанцам.

В Тулоне никто не хотел уступать. Для молодой Революции потеря этого города была равносильна удару кинжала в спину; для роялистов же, сторонников старого королевского порядка, Тулон стал важнейшим плацдармом для атаки на Республику. Республиканские войска не раз осаждали мятежный город, но все безрезультатно. Осада казалась бесконечной, а время играло против Революции. Республиканской армией командовал вальяжный генерал Карто, бывший художник, эстет, любитель красиво одеться и вкусно поесть. Ни знаний военного дела, ни армейского опыта, ни таланта полководца у Карто не было. Когда в штабе генерала-сибарита появился молодой, невзрачный артиллерийский капитан со смешным итальянским именем Наполеоне Буонапарте, Карто не принял его всерьез. Бонапарт настойчиво предлагал использовать артиллерию для атаки на Тулон, но генерал Карто, свято веря в силу революционной пехоты, отвергал такие идеи с порога.

Однако Бонапарт не терял времени даром. Он разработал собственный план взятия Тулона. Решающую роль капитан Бонапарт отводил артиллерии. Он доложил свои идеи «представителям народа», комиссарам революционного Конвента – Кристофу Саличетти, Полю Баррасу и Огюстену Робеспьеру.

Первый, Саличетти, такой же корсиканец, как и сам Бонапарт, был его старшим товарищем; с тех пор, как обоих вынудило бежать с родной Корсики преследование со стороны былого корсиканского героя, а теперь островного диктатора генерала Паоли, Франция стала для них новым домом. Избранный в Конвент от Корсики, которая считалась французским департаментом, Саличетти вернулся в южные провинции с обширными полномочиями комиссара революционной власти.

Баррас, которому волей Провидения суждено сыграть столь знаменательную роль в судьбе Наполеона Бонапарта, был дворянином по происхождению, авантюристом по призванию и революционером-республиканцем в силу сложившихся обстоятельств. Он был столь же красив, умен и отважен, сколь аморален, жаден и жесток.

В противоположность Баррасу, Робеспьер-младший слыл таким же суровым аскетом-якобинцем, кристалльно честным и неподкупным гражданином Республики, как и его старший брат. В этой тройке революционных комиссаров, наблюдавших за осадой Тулона, Огюстен Робеспьер, в силу своей близости к всемогущему Максимилиану, казался самым влиятельным.

Энергичный артиллерийский капитан Бонапарт очаровал всех троих, и в особенности – молодого Робеспьера. Генерал Карто был отстранен от командования, план Бонапарта принят и под его личным руководством успешно претворен в жизнь. 19 декабря 1793 года мятежный Тулон сдался войскам Республики. Англичане с испанцами ретировались по морю, прихватив с собой и часть французских роялистов. Бонапарт впервые приобрел славу героя. Уже три дня спустя Огюстен Робеспьер выхлопотал для 24-летнего триумфатора Тулона чин бригадного генерала. Это было почетное и опасное повышение. Молодая Республика столь же легко раздавала генеральские звания, сколь и отнимала их потом. Часто она отнимала их вместе с жизнью. Поэтому французскому революционному генералу той жаркой поры приходилось выступать не только военным, но и политиком, уметь правильно выбирать, с кем дружить и против кого.

Репутация «любимчика Робеспьеров» и помогала, и вредила Бонапарту. Помогала – делать карьеру, а вредила – тем, что вызывала ненависть и зависть. Огюстен всячески нахваливал своего протеже в письмах к старшему брату. Вскоре после Тулона молодой генерал получил назначение командующим всей артиллерией Итальянской армии. Но и этого Огюстену было мало, он звал Бонапарта в столицу:

– Почему бы тебе не сыграть более важную роль в Париже?

В Париже, как было известно Бонапарту, без устали работала зловещая машина смерти, то самое «гуманное» изобретение доктора Гильотена, которое нашло себе широкое применение в эпоху Революции. Максимилиан Робеспьер с легкостью отправлял на гильотину своих врагов – «врагов Республики». К лету 1794 года через гильотину прошли Луи Капет, – так революционеры называли свергнутого ими короля Людовика XVI, – его жена Мария-Антуанетта, с ними – многие роялисты, не успевшие сбежать за границу или затаиться в провинциях, затем жирондисты, дантонисты, «бешеные» и «подозрительные». Казалось, казням «врагов Республики» не будет конца. Максимилиан Робеспьер, зовущийся «Неподкупным», готовил новые проскрипционные списки. Весь Конвент трепетал от страха; представители народа могли лишь гадать, кому из них предстоит вскоре лечь под нож неумолимой гильотины.

И вот в такой Париж звал молодого Бонапарта родной брат якобинского диктатора, соблазняя высокой роль начальника штаба революционной армии. Братьям Робеспьерам, со всех сторон окруженным врагами, был очень нужен свежий, верный, даровитый генерал.

Ехать? Не ехать? Четыре месяца, с мая по июнь, Бонапарт мучился сомнениями. Поехать – значит сделать быструю карьеру, хорошо устроиться в столице самому и устроить всю свою огромную семью – мать, четверых братьев и троих сестер. Поехать – значит однозначно встать на сторону Максимилиана Робеспьера и разделить судьбу диктатора, какой бы она ни была. А это значит, в свою очередь, восстановить против себя всех бесчисленных врагов «Неподкупного». Поехать – значит согласиться услуживать старшему Робеспьеру, поставить свою жизнь в зависимость от его настроения, от его вечной подозрительности, от его чудачеств.

Время шло, а Бонапарт все медлил. Амбиции внутри него сражались с осторожностью. И осторожность побеждала. На все уговоры Огюстена Робеспьера Бонапарт отвечал уклончиво, вместо конкретного «да» или «нет» предлагая ему все новые и новые планы военных операций в Италии. Так было спокойнее, надежнее, мудрее.

Интуиция его не обманула. Рано утром 4 августа 1794 года в дом бывшего графа де Лоренти, где квартировал молодой генерал, прибыл его адъютант Жюно, чтобы первым сообщить о случившемся в Париже перевороте.

– Они будут мстить, – заметил на это Бонапарт. – Все, кто дрожал от страха при Робеспьере, а теперь, перешагнув через него, встал у власти.

– Мой генерал, тебе нечего опасаться, – сказал Жюно. – Ты на хорошем счету, ты честен и тебя знает гражданин Баррас.

Бонапарт нахмурился и коротко ответил:

– Увидим.

* * *

В тот же день на улице он встретил Саличетти. Старый друг был бледен и выглядел растерянным. На приветствие Бонапарта он едва ответил, разговаривать не стал, быстро растворился среди прохожих. Полный тревожных предчувствий, генерал взялся за поиски другого представителя народа, Рикора. В офицерском клубе Бонапарту сказали, что Рикор бежал и скрылся в Швейцарии.

– Если это правда, – громко сказал Бонапарт, – мне стыдно за гражданина Рикора. Меня тоже тронула казнь гражданина Робеспьера, которого я любил и считал честным человеком, но, будь он даже мой брат, если бы он стремился стать тираном, я бы сам, своей рукой вонзил в него кинжал!

Офицеры переглянулись. Никто не отозвался на его слова. «Они считают меня робеспьеристом, – подумал Бонапарт. – Многие из них завидовали мне, когда я был в почете у комиссаров; теперь же злорадствуют, предвкушая мое падение».

Он ничуть не удивился, когда 9 августа в доме Лоренти появились жандармы.

– Гражданин Бонапарт?

– Это я.

– Именем Республики ты арестован.

– В чем меня обвиняют? – спокойно спросил он.

– Ты обвиняешься в растрате казенных средств, сговоре с врагами Республики и пособничестве тирану Робеспьеру.

– Но позвольте! – вмешался Лоренти, бывший граф, хозяин дома. – Я знаю этого человека с самой лучшей стороны, и я готов поручиться за него! Оставьте генерала Бонапарта здесь, под домашним арестом. Я готов заплатить за него любой залог.

– Это невозможно, – ответил жандарм. – Нам поручено препроводить гражданина генерала Бонапарта в тюрьму форта Карре. Там он будет ожидать решения своей судьбы.

В подтверждение своих слов жандарм протянул молодому генералу ордер на его арест. Под ордером Бонапарт увидел подпись представителя народа Саличетти.

Возможно ли, чтобы старый друг считал его, Бонапарта, казнокрадом и предателем?

«В такие времена возможно все», – подумал Бонапарт и заявил жандармам:

– Я невиновен, но, будучи законопослушным гражданином, следую за вами.

Графу Лоренти он сказал:

– Благодарю, мой друг. Я не прощаюсь – я вернусь.

Краем глаза Бонапарт уловил усмешку на губах одного из жандармов: неужели этот молодой генерал настолько наивен? И он на самом деле верит, что вернется? Но разве кто из арестованных вернулся? Разве не знает он, что путь в тюрьму для обвиненного в предательстве Республики – это дорога в один конец?

2. Герцог де Бриссак

Форт Карре принадлежал к старинному городку Антиб, расположенному между Каннами и Ниццей. Форт построили еще в 1565 году, в самый разгар религиозных войн католиков и гугенотов. При Людовике XIV форт укрепили, превратив его в неприступную крепость. Молодая Республика сделала его тюрьмой для своих врагов.

В камере, куда был определен Бонапарт, оказался еще один заключенный. Увидав его, генерал обернулся к жандармам:

– Не будете ли вы настолько любезны поместить меня в другую камеру, хотя бы и похуже? Я бы хотел сидеть один.

Старший жандарм помотал головой.

– При всем уважении, генерал, свободных камер нет. Если бы осталась хоть одна, клянусь, она была бы твоя! Но не беспокойся: тот человек, которого ты видишь, стар и безобиден, он не причинит тебе вреда.

– Что за вздор! – бросил Бонапарт. – Я не испугался бы и самого Тифона. Однако же, мне нужно будет много думать, а думать мне привычней в одиночестве. Ладно, граждане, раз это невозможно, извольте меня оставить. Вы исполнили свой долг.

– Спокойной ночи, генерал, – сказал жандарм и затворил дверь с наружной стороны. Ключ три раза провернулся в замке.

– Ишь ты – генерал! – услышал Бонапарт разговор жандармов, – сам под замком, а все равно командует!

– Жаль мне его, – сказал другой, – я слышал, это настоящий герой. Знаешь, как звали Бонапарта в Тулоне? «Капитан Пушка»! Мой брат служил в его батальоне.

– Еще и не такие герои складывали свою буйную головушку на гильотине, а то ты не знаешь.

– Знаю, знаю… Но этого жалко – такой молодой!..

Бонапарт осмотрелся. Камера была темной и тесной. Вся обстановка состояла из стола, табуретки и кровати без матраса. На кровати лежал человек; он казался спящим, но его глаза, живые и внимательные, были открыты и смотрели на вновь прибывшего, смотрели с интересом. Человек этот в самом деле выглядел глубоким стариком. Облачен он был в рваный охотничий костюм, никак не выдававший принадлежность старика к той или иной корпорации.

– Должно быть, дела у Республики идут совсем неважно, – первым нарушил молчание старик, – если она сперва доверяет генеральские чины юнцам, а потом сажает их в темницу.

Голос у старика оказался приятным, сильным и уверенным. «Дворянин», – подумал Бонапарт.

– На войне быстро взрослеют, – ответил он. – Вам ли этого не знать, сударь? Я чувствую в вас военную выправку.

Старик хмыкнул и попытался подняться. Это ему не удалось. Лицо старика исказила гримаса боли. Однако Бонапарт не услышал ни стона.

– Нога, моя нога… – проговорил старик. – Черт бы побрал этих проклятых якобинцев! Так унизительно быть подстреленным и пойманным в силки грязными санкюлотами, словно куропатка! Однако, сударь, почему вы называете меня на «вы»? Разве у вас, у республиканцев, не принято обращение строго на «ты»? Вы ведь республиканец, я не ошибаюсь?

Бонапарт присел на табуретку. Она угрожающе скрипнула, но выдержала.

– А вы, я полагаю, роялист?

– Не смею отрицать: я предан законной монархии. Но вы не ответили на мой простой вопрос.

– Извольте: я предан делу Революции. К вам же я обратился на «вы» не из уважения к вашим реакционным взглядам, а из почтения к вашим благородным сединам.

– Вот как! – усмехнулся старик. – А не кажется ли вам забавным, сударь, что вы, поборник восставших санкюлотов, и я, верный своему королю, находимся нынче в равном положении? Мы оба в тесной камере и ожидаем смерти за преступления, которые не совершали! За то ли вы боролись, делая свою, с позволения сказать, революцию?

– Отнюдь, – заметил Бонапарт. – Я невиновен, я попал сюда случайно, по недоразумению, которое, конечно, вскоре разрешится. А насчет вас – не знаю, кто вы и в чем вас обвиняют. Не соблаговолите ли мне это рассказать?

Пока он говорил, лицо старика приобретало все более изумленное выражение. Не отвечая Бонапарту, старик протянул к нему руку:

– Ради всего святого, сударь! Я не имею силы встать, мои глаза неважно видят, но, будь я проклят, мне знаком ваш голос! Соблаговолите, сударь, приблизить свое лицо к моему, я желаю лучше рассмотреть вас, это очень важно!

Бонапарт пожал плечами и, исполняя просьбу старика, нагнулся к нему. Слезящиеся глаза осмотрели лицо Бонапарта. Старик взрогнул, затворил глаза и привалился к стенке.

– Не может быть! – прошептал он. – Тот самый человек! Что это, если не перст судьбы?

– О чем вы, сударь? Объяснитесь.

Старик молчал. Бонапарт ждал. Наконец старый дворянин открыл глаза и проговорил:

– Я узнал вас, сударь. Не вижу смысла скрывать это; должно быть, Богу было нужно, чтобы перед смертью я снова встретил вас.

– Но я-то вас не узнаю! Клянусь честью, сударь, если бы я вас знал, то тотчас в этом бы признался! Память на лица у меня отменная.

– Охотно верю вам; но дело в том, что я слышал ваш голос и видел ваше лицо, а вы меня не слышали; лицо же мое было залито кровью, и вы не можете теперь его узнать.

«Это сумасшедший, – подумал Бонапарт. – Мало мне навета Саличетти, так теперь придется выслушивать бредни старого роялиста, выжившего из ума!»

– Помните день 10 августа 1792 года? – спросил тот.

– Еще бы мне не помнить! Я наблюдал вблизи позор монархии и бегство короля из дворца Тюильри. Но это здесь причем?

– Напрягите свою память, сударь, ежели она так верно служит вам, и припомните раненого воина, которого вы тогда спасли от верной смерти!

Бонапарт остолбенел. В единый миг он вспомнил все. Могло ли быть иначе? Он будет помнить этот день всю жизнь. То было первое кровавое побоище, которое он видел, наблюдал со стороны. Парижская толпа, гнусная чернь, науськанная якобинцами, ворвалась в королевский дворец Тюильри и учинила там жестокую резню. Самого Людовика XVI во дворце уже не было ­– вместе с семьей он спрятался в Законодательном собрании. Но оставались слуги короля, его охрана, швейцарские гвардейцы. Убегая, малодушный король забыл оставить указания своим швейцарцам. А те, верные долгу, присяге и чести, до самого конца защищали от буйства черни покинутый жалким монархом дворец. И все полегли в неравной схватке…

Все, кроме одного! Когда все уже было кончено, Бонапарт вместе со своим другом Бурьеном пришел посмотреть на побоище. Везде, на лестницах, в апартаментах, у фонтанов лежали трупы. Бонапарта тошнило от ужаса и отвращения. Бурьен звал его покинуть это поле неправедной брани, и он действительно собрался было уходить, как вдруг увидел, как какой-то санкюлот, судя по виду, из южных провинций, готовится добить одного из раненых гвардейцев.

Бонапарт тогда решительно остановил убийцу: «Вы южанин. Пощадите этого человека». Тот удивленно посмотрел на Бонапарта: «Вы тоже с юга?». – «Да». – «Хорошо, пощадим его».

– Так это были вы! – воскликнул Бонапарт.

– Это был я, ­– кивнул старик, – и я запомнил вас. Вы спасли мне жизнь… хотя, как видите, и ненадолго. Но тогда, два года назад, я выжил, поскольку был обязан исполнить клятву, данную мной королю.

– И вы ее исполнили?

Лицо старого дворянина омрачилось, но только на миг; он взял себя в руки.

– Покамест нет; но я теперь надеюсь, что вы поможете мне сделать это.

– Вот так так! Послушайте, сударь, при всем уважении к вашему мужеству и вашим сединам – если я, волею случая, выручил вас однажды из лап Танатоса, это отнюдь не значит, что я готов взять на себя ваши заботы, о коих, к тому же, не имею ни малейшего представления. Тем более, в своем нынешнем положении. Черт побери, я даже не знаю, как вас зовут! Я – Наполеон Бонапарт, бригадный генерал французской армии. А вы кто?

– Корсиканец… – прошептал старик. – Могу ли я доверить мою тайну нефранцузу?

Бонапарт усмехнулся; как ни интриговал его этот человек, ситуация казалась ему не более чем забавной.

– Ну что ж, не говорите. Разве я пытаю вас? К тому же, сударь, вы неправы: я – француз. Моя мать родила меня на Корсике в ту пору, когда остров уже был завоеван Францией. Как видите, я оставил Корсику, что служить Франции. Я француз по духу и по своим убеждениям.

– Хорошо, сударь. Я скажу; как видно, у меня нет иного выбора. Неисповедимы пути Господни… Похоже, Ему угодно, чтобы великая миссия, которую я поклялся исполнить, оказалась в ваших руках… – и, предупреждая прежние возражения своего визави, старик сказал: – Да будет вам известно, сударь, что вы в тот день спасли не рядового гвардейца, но командира швейцарской гвардии и королевского губернатора Парижа.

– Бог мой!.. Значит, вы…

– Да, сударь, перед вами собственной персоной Луи-Эркюль Коссе, герцог де Бриссак. Последний герцог де Бриссак… и одновременно – доверенное лицо его величества Людовика Шестнадцатого, нашего покойного монарха.

– Черт побери!.. – пробормотал ошеломленный Бонапарт. – Я думал, вы погибли, ваша светлость, если не в тот ужасный день, то во время сентябрьских казней.

– Как видите, я выжил. У меня нашлись друзья в Париже, а затем я переправился сюда, на юг, чтобы сражаться вместе с роялистами и ждать удачного момента исполнить свою клятву; увы, в последнем я не преуспел, был схвачен и заточен сюда, в эту темницу.

– Ваши тюремщики знают о том, кто вы?

– Им известно лишь, что я заклятый роялист, враг их республики. О том, кто я на самом деле, они не знают. Если только вы не скажете им, сударь.

– Почему же вы не взяли с меня клятвы, прежде чем раскрыться?

– Какую клятву, сударь, вы о чем? Я полагаю, вам нетрудно догадаться, что клятвы якобинцев и сочувствующих им для меня немного значат.

– Я говорю о клятве дворянина. Бонапарты – старинный дворянский род. Я – дворянин по праву своего рождения.

– А разве вы не предали дворянство, короля и честь, служа презренным инсургентам, убийцам своего законного монарха?

– Послушайте, сударь! Не будь вы так стары, седы и сражены болезнью, я бы заставил вас ответить за подобные слова! Я вам зачем-то нужен? Черт вас возьми, вы выбрали неверный путь снискать мои услуги, пускаясь в оскорбления! Да будет вам известно, сударь: я никого не предавал! Был предан – но не предавал!

– А как вы это назовете? Король дал вам стипендию, вы получили знания, обучаясь в королевских военных училищах – и чем вы отплатили королю за все его благодеяния? Если вы дворянин, почему ваша шпага не на стороне короля? Почему даже здесь, в узилище, вы клянетесь в верности своей Революции, а не своему королю?

– Потому что Революция открыла Франции дорогу к свободе и вернула народу отнятые его угнетателями права. Сдается мне, вам этого не понять, ваша светлость. Ответьте лучше-ка вы мне, разве не сам король предал нацию, пытаясь сбежать из Франции к ее заклятым врагам?

– Короля вынудили сделать это те, кто держал его в плену!

Бонапарт покачал головой.

– Оставим эти разговоры, герцог. Мы никогда здесь не придем к согласию. Я верен делу Революции, поскольку разделяю ее ценности и идеалы. Вы полагаете иначе – это ваше право. Не будем тратить время на переубеждение друг друга. Так может статься, что его у нас немного.

Де Бриссак кивнул:

– По крайней мере, у меня… Вы правы, генерал. Благодаря вам я вырвал у жизни два года, но теперь я умираю. Это одна из двух причин, почему ваши друзья-революционеры не стали рубить голову старому неисправимому роялисту.

– А вторая какая причина?

Герцог усмехнулся.

– Монархия любит своего короля, а ваша Республика любит деньги. Вы понимаете, о чем я?

– Вы платите тюремщикам за свою жизнь? И они берут? Какое бесстыдство!

– У меня и моих друзей нет недостатка в средствах. Я жив, поскольку золотые луидоры перетекают из моих карманов в карманы моей стражи. Клянусь честью, я неплохо устроился: живу на всем готовом, и меня же еще и охраняют! Почти как при Старом Порядке!

– Я вижу, вам не изменило чувство юмора. Это похвально, – заметил Бонапарт.

– Теперь к делу, сударь. Некоторая часть моих сбережений может стать вашей, но вы должны взять на себя мою клятву чести.

– Извольте говорить конкретней, сударь. К тому же, мне сдается, у вас и у меня различные представления о чести.

– Я вижу, что вы благородный человек, – заметил де Бриссак. – Вы посланы мне Богом. Однажды вы спасли меня от верной смерти, а теперь спасете миссию, которую мне поручил несчастный наш король и которую я уже, при всей своей преданности его величеству, не имею физической возможности исполнить.

– Опять вы говорите загадками и решаете за меня! Отчего вы так уверены, что я не откажусь?

Словно не слыша этих слов, де Бриссак продолжал:

­– У меня гангрена. Я скоро умру здесь; это может случиться уже сегодня или завтра.

Вы же должны выбраться отсюда. Вы молоды, отважны и сильны. У вас впереди вся жизнь, полная невероятных подвигов и государственных свершений…

– Хм!.. Как можете вы это знать?

– Поверьте – знаю! Я помогу вам, чем могу – все остальное ваше дело. А теперь позвольте мне немного отдохнуть. Я чуть посплю, и мы продолжим.

И столько бы силы, веры и уверенности в этом привыкшем повелевать голосе, что Бонапарт не стал возражать, не стал ничего больше выспрашивать, не стал тревожить сон герцога де Бриссака. Пока тот спал, молодой генерал размышлял о превратностях судьбы и думал о будущем – том великом будущем, которое надеялся сам для себя отвоевать и которое теперь оказалось под смертельной угрозой.

Глава 1. Пчела (2/2)

3. Королевская реликвия

«Чуть посплю» растянулось на всю ночь. Де Бриссак спал беспокойно, метался, стонал, в бреду повторял какие-то слова, большую часть которых Бонапарт не знал; молодой генерал не знал даже, на каком языке эти слова. Однако чаще всего де Бриссак повторял: «король», «клятва», «реликвия» и почему-то «пчела». Все это, вместе взятое, давало Бонапарту новые основания усомниться в здравом уме своего нечаянного сокамерника. История с де Бриссаком по-прежнему казалась ему более забавной, нежели чреватой какими-либо последствиями; он больше думал о том, как выйти из темницы, нежели о загадочной миссии, про которую твердил ему старый герцог; но чем больше Бонапарт думал, тем сильнее интуиция подсказывала ему: отныне его свобода, его жизнь, его судьба и тайна де Бриссака – вещи взаимосвязанные.

Заключенным принесли их скудный завтрак. Проснувшись, герцог сразу отказался от своей порции в пользу сокамерника.

– Я не хочу есть, – сказал де Бриссак Бонапарту. – К тому же, мне это не пригодится; я чувствую, что в часах моей жизни просыпаются последние песчинки. А вам, напротив, требуются силы, и немалые. Вы должны обрести свободу и закончить мою миссию.

– Я жду вашего рассказа, сударь, – спокойно заметил Бонапарт.

– Сперва извольте дать мне слово дворянина, что все рассказанное мной останется между нами, что вы не сообщите это никому и ни при каких обстоятельствах.

– Помнится, вчера вы заявили мне, что слово якобинца мало для вас значит.

– Но оно много значит для вас, не правда ли?

– Именно поэтому я не стану давать свое слово всуе. Впрочем, я непременно сдержу его, если на то будет моя воля. Вернейший способ сдержать слово – не давать его.

– Сударь, вы благородный человек и снова это подтвердили. Я могу вполне вам довериться. Итак, к делу. Что вам известно, генерал, о реликвиях королевской власти во Франции?

– Ровным счетом ничего! Единственной реликвией, которую я видел, был красный фригийский колпак на короле; бедняга Людовик напялил его на себя 20 июня 1792 года, надеясь угодить ворвавшемуся в Тюильри сброду. Король опозорил себя, окончательно уронив свой авторитет в глазах подданных. И это никак не помешало его голове слететь с плеч!

– Сударь, я просил бы вас оставить ваши якобинские колкости; мне не до шуток.

– В таком случае, выражайтесь яснее.

– Что вам известно о Меровингах?

– Меровинги – первая династия франкских королей. Григорий Турский в своей «Истории франков» пишет: «Они пришли из Паннонии и прежде всего заселили берега Рейна. Затем они перешли Рейн, прошли Тюрингию и там по округам и областям избрали себе длинноволосых королей из своих первых, так сказать, более знатных родов». «Длинноволосыми королями» Меровингов называли потому, что они носили длинные волосы, считавшиеся непременным атрибутом монарха. Меровинги правили с конца пятого века от Рождества Христова до середины восьмого. Франки верили, что основатель династии Меровей вел свою родословную от легендарных троянцев – Приама и Энея, а через них – от самих олимпийских богов.

– Довольно, сударь; я вижу вашу осведомленность. А вам известно, что короли этой династии обладали сакральной, магической силой, то есть были, в своем роде, волшебниками?

– Да, мне известно: их считали таковыми.

– Но вы в это не верите?

– Я вообще не верю в чудеса, любезный герцог. Во всяком случае, волшебные силы ничуть не помогли Меровингам удержать корону. Не зря ли поздних Меровингов называли «ленивыми королями»? На смену им, как всем известно, пришли Каролинги, а на смену Каролингам – Капетинги, чей последний король столь печальным образом закончил свою жизнь на гильотине.

– Вернемся к Меровингам, генерал. Как вы полагаете, могли ли несчастья этих королей быть вызваны утратой некоей реликвии, придающей им сакральную силу?

– Хм! По крайней мере, я бы этого заранее не исключал. Если люди во что-то верят, то с утратой предмета их веры они нередко теряют и саму веру. А утрата веры приводит к несчастьям.

– Отлично, сударь. В таком случае, поверите ли вы мне, если я скажу вам, что некая реликвия действительно существует и передается королям Франции из поколения в поколение?

– Я вам поверю, сударь, но с одним условием: я должен увидеть эту реликвию и убедиться в силе ее воздействия.

Де Бриссак удовлетворенно кивнул.

– Нет ничего проще, генерал. Помогите мне снять цепочку с моей шеи.

Не выказывая удивления, Бонапарт встал и исполнил просьбу герцога. Цепочка оказалась самой обыкновенной, не золотой и даже не серебряной, скорее, медной; на цепочке серебрилась маленькая фигурка, изображающая не то пчелу, не то осу. Бонапарт насмешливо хмыкнул.

– Это и есть ваша королевская реликвия? Та самая пчела Меровингов?

– Ага! Вы тоже о ней слышали? Да, это она и есть.

– Как же она оказалась у вас?

– Ее вручил мне сам король непосредственно перед тем как покинуть дворец Тюильри 10 августа 1792 года.

– С какой целью?

– С тем, чтобы я передал эту реликвию его сыну, дофину.

– Но сын Людовика Шестнадцатого покинул Тюильри вместе с королем! Не так ли?

– Именно так, сударь. Король Людовик Шестнадцатый был отнюдь не глуп. В тот страшный день он понимал, что покидает не только свой дворец, но и трон. Он понимал, что попадает в плен к врагам, желающим его свержения и смерти. Король был к этому готов. Он понимал, что, будучи в плену, не сможет гарантировать сохранение древней реликвии. Король не мог допустить, чтобы она попала в руки революционеров. Поэтому он передал пчелу Меровингов своему верному слуге, а именно, мне, с тем чтобы я сохранил эту реликвию для его сына.

– Так-так. И что же? Зачем вы рассказали мне эту историю? Чего вы от меня хотите?

Де Бриссак выдержал паузу и сказал:

– Возьмите у меня эту пчелу и передайте ее королю – вот все, что я от вас хочу.

«Нет, старик все-таки безумен, – подумалось тут Бонапарту. – Зачем я слушаю его? Вместо того, чтобы думать о себе и своей свободе?». Вслух Бонапарт сказал:

– Очнитесь, сударь: у Франции больше нет короля! У нас теперь Республика, забыли?

Де Бриссак улыбнулся и с достоинством заметил:

– Но это невозможно, сударь. Бунтовщики против законной власти могут сколько угодно объявлять свою Республику – в порядке жизни это мало что меняет. Разве вы не знаете: «Король умер – да здравствует король!». У Франции не может не быть короля. Король всегда есть и всегда будет! После смерти короля Людовика Шестнадцатого законным королем Франции сделался его сын – Людовик Семнадцатый.

– Ах, вот оно что! И вы хотите, чтобы я отдал эту фигурку девятилетнему мальчишке, который, как известно всем французам, томится ныне за стенами Тампля?

– Вы исключительно догадливы, генерал. Это самое большее, о чем я вас могу просить, раз уж судьбе было угодно опять свести нас вместе. И то, лишь потому, что я лишен возможности сам сделать это.

– Это безумие. С начала до конца – безумие. Зачем я с вами говорю?..

– Отчего же? Мне показалось, вы храбрец!

– Черт побери, храбрец, но не безумец!

– Вы не беретесь передать реликвию законному монарху, тому, кому она должна принадлежать? Только не говорите мне, что вы боитесь.

– Я не боюсь; однако проникнуть в Тампль и встретиться с ребенком, которого стерегут пуще всех узников Франции, это задача, скажем так, весьма нетривиальная для генерала армии Республики.

– Вы в состоянии ее решить, не так ли, генерал? Вы молоды, отважны и сильны, вы умны и изобретательны.

– Правильно ли я вас понял, сударь, что эта ваша меровингская пчела каким-то образом должна помочь юному Людовику взойти на престол Франции?

– Совершенно правильно, генерал! Итак?

– Итак, подытожим. Вы предлагаете мне, генералу Республики, преданному ей умом и сердцем, способствовать восстановлению старой монархии? Притом, я должен сделать это при помощи некоей забавной безделушки, в чью сверхъестественную силу я ничуть не верю! Притом, для этого мне надлежит проникнуть в самый охраняемый замок Франции и иметь там дело с несчастным ребенком девяти лет от роду! Полноте! Я вас спрашиваю, сударь: не безумие ли это? Мой ответ: увольте, я за это дело не возьмусь.

Сумасшедший старик молча смотрел на Бонапарта. Лицо герцога покрывала смертельная бледность, но на губах его играла снисходительная улыбка.

– Не говоря уже о том, – добавил Бонапарт скорее для себя, чем для него, – что я, как вы, наверное, изволили заметить, имею несчастье находиться в темнице, откуда лишь одна дорога – на эшафот!

– Дорогой мой генерал, – сказал тут де Бриссак, – пусть так; если вы отказываете мне в моем необычайно важном деле, не будете ли вы столь любезны пойти навстречу в сущей мелочи, ничтожном пустяке: закройте глаза и сожмите в руке эту самую пчелу.

Бонапарт вздохнул, положил фигурку пчелу на ладонь. Пчела обожгла ее холодом. Это показалось ему странным. Генерал закрыл глаза и решительно сжал фигурку в ладони.

И в тот же миг его пронзила дрожь. Он словно провалился в бездну. Потоки света, несущиеся со всех сторон, затопили его. Откуда-то снизу нахлынула теплая волна и выбросила его высоко в небо, выше неба, в кромешную звездную мглу. Там он увидел невероятные небесные корабли, они несли могучих гигантов, окруженных сиянием. В следующий миг это видение пропало; вместе с теплой волной он рухнул с небес на землю; перед ним предстали бесчисленные толпы рабочих, под жарким солнцем возводящие величественные пирамиды. Затем он увидел древних воинов, штурмующих богатый город, в котором невозможно было не узнать Трою. Он увидел Христа перед Пилатом, на кресте и в миг вознесения. Еще мгновение спустя перед ним прошла вереница гордых римских цезарей. А следом он увидел длинноволосых королей – Меровингов – и ту пчелу, которую он прямо сейчас сжимал в своей ладони: у одних она висела на цепочке, другие держали ее в нагрудном кармане, третьи клали под подушку. Еще сменилось несколько картин; в конце концов ему предстала сцена, точь-в-точь та самая, какую описывал ему герцог де Бриссак: теперь на его глазах король Людовик XVI передавал пчелу-реликвию своему верному слуге, для сына… Сделав над собой невероятное усилие, молодой генерал разжал ладонь. Фигурка упала на пол каземата.

– Черт побери! Черт побери… – проговорил Бонапарт. – Это не сказки, это правда!

– Я рад, что вы убедились в этом, сударь, – сказал, улыбаясь, де Бриссак; но его голос был уже совсем слаб. – Сделайте то, о чем я вас прошу, и будете вознаграждены.

– Как именно? О чем вы?..

– Я отдаю вам мой Бриссак, герцогский замок в долине Луары, а с ним – все сокровища рода де Коссе-Бриссак, накопленные им за столетия… Это миллионы ливров золотом. Деньги понадобятся вам. Когда я умру, вы снимите со среднего пальца моей правой руки перстень; в этом перстне ключ, которым вы откроете тайник. Тайник находится в замке Бриссак, в Комнате Юдифи, той самой, где сто семьдесят четыре года тому назад король Людовик Тринадцатый примирился со своей матерью Марией Медичи; вы найдете тайник прямо за камином, под портретом Людовика… Только, ради всего святого, освободите юного короля и передайте ему пчелу, принадлежащую его величеству по праву…

Это были последние слова старого герцога. Он впал в беспамятство и более в себя не приходил. Днем, когда жаркое августовское солнце встало в зените, Луи-Эрколь Коссе, последний герцог де Бриссак, бывший командиром швейцарских гвардейцев и губернатором Парижа, до конца жизни сохранивший верность королю Франции, испустил дух.

Когда жизнь оставила герцога, Бонапарт закрыл ему глаза, а потом снял со среднего пальца его правой руки тот самый перстень. Перстень Бонапарт положил в карман мундира, цепочку с пчелой надел на шею и хорошенько спрятал под одеждой. После этого он поднял шум. На шум явились двое разомлевших от жары тюремщиков.

– Граждане, мой сокамерник скончался, – сказал он им, – будьте любезны вынести его и похоронить по-человечески.

– Отмучился, стало быть, старый роялист, – вздохнул один. – Значит, повезло ему…

– А то, – согласился другой и, обращаясь к Бонапарту, добавил: – Тебе-то так не повезет, ты молодой еще. Тебе отрубят голову. Или прямо здесь, на нашей гильотине, или, если ты большая шишка, поедешь умирать в Париж.– Это мы еще посмотрим, – сказал Бонапарт. – Когда закончите с покойным, принесите мне обед, а также перо, чернила и бумагу.

– Зачем? Ты собираешься писать завещание? Или надеешься разжалобить судей? Так знай: они не поддадутся.

– Не твоя забота, гражданин. Просто принеси, что я прошу. У меня есть на это право.

– Как скажешь, мне не жалко. Только пустое это, зря бумагу изводить…

– Увидим.

4. План побега

Вечером часовой взял у Бонапарта письмо, в котором, как полагал молодой генерал, была выверена каждая буква:

«Представителю народа Саличетти.

Ты освободил меня от моих обязанностей, арестовал и объявил подозрительным. Я опорочен без суда и осужден, не будучи выслушан. С самого начала Революции разве я не следовал своим принципам? Я пожертвовал своим домом, я оставил свою собственность, я потерял все во имя Республики. После этого я служил в Тулоне, где заслужил некоторые лавры, которые получила Итальянская армия. Поэтому нельзя оспорить, что я – патриот.

Услышь меня, уничтожь окружающих меня обвинителей, верни мне уважение патриотов.

Если нечестивые хотят моей жизни, я отдам ее им. Я слишком мало ее ценю и слишком часто ее рисковал! Да, ничто, кроме мысли, что она может быть еще полезна моей стране, не понуждает меня продолжать с гордостью нести ее бремя.

Бонапарт, гражданин Республики, генерал Революции».

Вот так – не больше, но и не меньше. О тиране Робеспьере – ни слова, на намека. Робеспьеры уже в прошлом. У них нет права тащить его за собой в объятия смерти. Ему необходимо перешагнуть через Робеспьеров и идти дальше. Как Революция не закончилась со смертью Робеспьеров, так и его, Бонапарта, жизнь не должна закончиться гильотиной. Он еще нужен Революции; Саличетти, старый друг, должен это понять!

Он был уверен, что Саличетти все понимает. Саличетти знает, что Наполеон Бонапарт – не предатель и не казнокрад. Конечно, Саличетти не осудит его на смерть и не отправит в Париж, навстречу смерти. Нужно только набраться терпения и ждать, и верить, верить в свою судьбу…

Сон не шел. Бонапарт лежал на кровати, где всего несколько часов тому назад обрел последний покой отважный герцог де Бриссака, и думал. Математическим своим умом он раскладывал по полочкам удивительные события последних дней.

Велика ли вероятность того, что все они произошли случайно? Что случайно его арестовали девятого августа, а не, положим, десятого или одиннадцатого? Что случайно он попал в одну камеру с человеком, которого – случайно же! – спас от смерти два года тому назад? И что совсем случайно этот человек оказался хранителем тайны, способной оказать влияние на судьбы всей огромной Франции? И что не кому-то, а именно ему, Наполеону Бонапарту, этот человек успел перед смертью раскрыть эту тайну и доверить свою миссию?

Невероятно, чтобы все это была лишь череда случайностей и совпадений. Бонапарт слишком верил в рок, в судьбу, чтобы не усмотреть здесь ее, судьбы, руку.

Но если это так, если его ведет судьба – к чему его подталкивает рок? Он должен предать дело Революции, способствовать побегу маленького короля из Тампля и, подобно Монку, восстановить законного монарха на престоле? Это и есть его судьба, для этого рожден он?

И если именно для этого, то, получается, всецело прав представитель революционного народа Саличетти, заключив его в тюрьму? Ведь если он, генерал Бонапарт, готов освободить юного Луи Капета и, воспользовавшись сокровищами рода де Бриссак, которые ныне принадлежат Республике, вернуть Францию в королевское прошлое – значит, он и есть предатель, казнокрад, изменник делу Революции! Значит, обвинение правдиво, а его, Бонапарта, отчаянное письмо Саличетти – напротив, обман, притворство, ложь.

Однако герцог де Бриссак скончался, так и не услышав окончательного ответа Бонапарта… Мог ли он отказаться? Конечно, мог. Он и отказался! С другой стороны, он понимал, что дело чести дворянина – а он все же был и оставался дворянином – поднять упавшее знамя и завершить успехом миссию де Бриссака. Тем паче, если к этому влечет его всесильная судьба.

Невозможно остаться верным Революции и, в то же время, выполнить долг дворянской, мужской чести. Придется выбрать что-то одно.

Но прежде нужно уцелеть, спасти себя от гильотины.

Бонапарт вспомнил о загадочной пчеле. Среди южной августовской жары странная фигурка приятно холодила грудь. Он достал пчелу и принялся ее рассматривать. В тусклом лунном свете фигурка серебрилась как звезда. Бонапарт посреб ее пальцем. Что это за металл? Определенно, не сталь. Фигурка из стали была бы много легче. Но что тогда? Свинец? Нет, не свинец… Гадать бессмысленно: за всю свою жизнь он не встречал ничего подобного.

Значит ли это, что история, рассказанная де Бриссаком, правдива, и фигурка действительно принадлежала легендарным Меровингам? А до них – римлянам, эллинам, фараонам и самим богам? Поверить в это трудно, даже с учетом удивительных картин, представших перед взором Бонапарта, когда он сжимал пчелу в своей ладони.

Он встал, закрыл глаза и снова сжал пчелу. Ничего! Ни картин, ни света, ни теплой волны.

Разочарованный, он положил цепочку с пчелой в карман.

Едва Бонапарт успел сделать это, послышался звук ключа в замке. Дверь камеры отворилась.

– Это ты, Жак? – спросил Бонапарт, увидав знакомое лицо. – Что ты здесь делаешь?

Парень в форме лейтенанта задорно подмигнул ему и ответил:

– Заменяю удачно заболевшего часового. Я принес привет тебе, генерал, от твоего верного оруженосца Жюно!

– Вот как? И что, кроме привета, мне передает Жюно?

– Они с Мармоном составили план твоего побега. Дверь твоей камеры не будет заперта. Ближе к утру, когда стража будет спать, ты выберешься из форта Карре. Жюно и Мармон будут ждать тебя в роще с лошадью. Ты сядешь на нее и скроешься в Швейцарии.

Сердце Бонапарта забилось быстрее.

– Ты говоришь, таков их план? А они понимают, что этим бегством из тюрьмы я, подобно сбежавшему Рикору, распишусь в своей виновности перед Республикой?

– Жюно сказал, что нет другого выхода. Или тебе отрубят голову. Поговаривают, комиссар Саличетти уже и сам не рад, что арестовал тебя. Он сделал это, страшась за свою жизнь и надеясь избежать подозрений в связях с казненным тираном. Прости, генерал, но тебя считают «любимчиком Робеспьеров»… Осудив тебя, Саличетти спас свою шкуру.

– Так я и думал. Он приказал арестовать меня не со зла, а из малодушия.

– Жюно и Мармон ходатайствуют за тебя перед Саличетти. Комиссар прочитал твое письмо. Он был бы рад отменить арест, но дело получило огласку, документы на тебя уже ушли в Париж. А в Париже шутить не любят. Завтра или послезавтра может прийти приказ об отправке тебя в распоряжение столичного трибунала. Там тебе никто не поможет. Разве что, сам гражданин Баррас припомнит, как ты брал Тулон…

– Жак, я видел комиссара Барраса в Тулоне. Он взял на себя самую грязную работу – расстреливал мирных граждан, вся вина которых заключалась лишь в том, что они имели несчастье жить в осажденном городе. Он был доволен этой ролью, а еще больше – тем, что под шумок присваивал имущество казненных. Не питайте иллюзий. До меня Баррасу нет никакого дела. Баррас, свергший Робеспьера, не станет вступаться за его «любимчика».

– Тогда беги! Беги, мой храбрый генерал! Иначе ты погиб! Ближе к утру я вновь приду и отопру дверь твоей камеры.

Бонапарт покачал головой.

– Не делай этого. И передай Жюно: пускай ни он, ни Мармон не делают ничего, что может скомпрометировать меня перед Республикой. Поблагодари Жюно от меня за его дружбу. Люди могут быть ко мне несправедливы, но для меня достаточно того, что я не чувствую за собой вины. Моя совесть – это трибунал, перед которым я отчитываюсь в своих поступках.

– Так ты не побежишь?

– Не побегу. Если судьбе будет угодно сохранить мне жизнь, она меня спасет. А если нет – значит, такова она, моя судьба. Если мне суждено умереть, я умру с честью; и если суждено выжить – тоже с честью. Ты понял меня, Жак?

– Так точно, генерал. Хотя я этим очень огорчу Жюно с Мармоном.

– Ступай же. Передавай им от меня привет. Еще скажи: пусть не торопятся хоронить Бонапарта.

Лейтенант вздохнул, отдал генералу честь, в последний раз с восхищением посмотрел на узника и вышел, закрыв камеру на ключ.

Бонапарт снова остался один. Гулкие шаги Жака скоро утонули в ночной тишине. И в этой тишине молодой генерал вдруг услышал странное жужжание. Он заглянул в окно своей камеры, но там была только луна. Луна освещала уснувший городок Антиб. Вдали виднелся замок Салль, где он, Бонапарт, устроил свою семью. Что с ними будет, если он умрет?..

Жужжание меж тем нарастало. С немалым изумлением он осознал, что жужжание идет из кармана его собственного мундира! Жужжит металлическая пчела?!

Бонапарт потянулся рукой за цепочкой. Фигурка была теплой, почти горячей; словно живая, она легла в его руку, и по всему телу молодого генерала, как в первый раз, прошла приятная волна!

– Что же ты такое?.. – пробормотал Бонапарт. – Откуда ты? И что ты мне несешь?

Пчела не отвечала. Она, конечно, не была живой, живой в привычном смысле слова. Но и мертвой она не была. Она на что-то реагирует, подумал Бонапарт. Но на что? Этого он знать не мог. Его охватила досада – на де Бриссака, что тот так скоро умер, и на себя, что не успел как следует расспросить герцога о пчеле. А если бы успел, многое ли это бы ему дало? Навряд ли де Бриссак, честный служака, знал о волшебных свойствах древнего королевского талисмана… если это действительно был древний королевский талисман.

Дитя своего просвещенного века, Бонапарт оставался скептиком. Он не верил в чудеса; он полагал, что любому из чудес всегда найдется подходящее научное объяснение; а если научного объяснения нет, значит, наука до этого просто еще не доросла.

Пчела тем временем «успокоилась». Так и не разгадав ее жужжания, Бонапарт положил цепочку с пчелой обратно в карман. Затем он лег и тут же уснул. Он спал крепко, как человек со спокойной совестью, и проснулся только утром, когда вчерашний тюремщик принес ему завтрак.

* * *

Пять дней спустя, сидя в темнице, он отметил свой 25-летний юбилей. Вместо поздравления тюремщик «доверительно» сообщил ему, что приказ об отправке генерала Бонапарта в Париж, на трибунал, ожидается со дня на день.

А еще неделю спустя приказ из Парижа действительно пришел. Это был приказ об освобождении. По ходатайству представителя народа Саличетти с генерала Бонапарта были сняты все обвинения; ему вернули шпагу; его восстановили в должности командующего артиллерией Итальянской армии.

Таинственная серебристая пчела приятно грела ему грудь, когда он покидал свою темницу.